На третьем нашем уроке я выдала им всем по коротенькой контрольной на четыре вопроса. «Напишите четыре главных элемента похоронного ритуала», спрашивала я. И вместо ожидаемого «освобождающая песнь, свечной круг, предание земле, угловые знаки» получала что-то в лучшем случае отдалённо похожее на верный ответ.
По результатам контрольной я разделила учеников на группы — от «полных бестолочей» до «внушающих хоть какие-то надежды», — и теперь занималась с ними отдельно, по очереди, с двух часов дня и до самого вечера. К середине декабря я рассчитывала наконец перейти к законам Тайного знания и показать детям самые основные практики.
По утрам я проверяла домашние задания. Я требовала от учеников размышлений буквально на несколько строк, а проверяла подолгу, дописывая на листе рассуждения, которые следовало бы осмыслить. Пару раз из таких работ даже получались неплохие обсуждения.
А по вечерам, после школы, ко мне заходил Дима. Несмотря на несомненную предсказуемость события — он не пропустил ни одного вечера, — я никак не могла решить, как я к этому отношусь.
— Вы играете в кости? — спросил он в пятницу и похлопал себя ладонью по нагрудному карману.
Я поджала губы.
— Азартные игры не одобряет Учение.
— Да?
— Неопытный ум может быть введён ими в искушение. Этого надлежит избегать каждому, кто стремится исполнить Божественный План.
Дима прищурился. В полумраке моей кухни он смотрелся почти так же естественно, как и висящий на крючке передник. Бородатый и всё время улыбающийся, он распространял вокруг себя больше уюта, чем им же затопленная печь.
Я предполагала, что до какой-то степени ему симпатична. В конце концов, вряд ли он стал бы таскаться сюда и колоть дрова, если бы моё общество доставляло ему дискомфорт. Мы хорошо разговаривали обо всём подряд, Дима много смеялся, а я пару раз затеивала блины ровно к его приходу.
— А как насчёт неазартных игр?
— Все игры несут в себе азарт, даже «дочки-матери». Это допустимо для детей, в воспитательных целях, но помимо этого…
— Наташа, вы такая строгая, — разулыбался Дима. — Вы всегда такая?
— Какая?
— Суровая.
— Дима. Я инквизитор.
— Так я-то не гость!
Я прикрыла глаза, сверяясь с дыханием эфира, и подтвердила: гостем он действительно не был. Обычный человек, воцерковленный, непосвящённый, светлый. Пожалуй, даже светлее многих других людей: всё-таки он врачевал, а это угодное Богу занятие — если, конечно, сам врач не пытается стать равным Ему.
— Профессия накладывает отпечаток, — я пожала плечами. — У вас разве этого нет?
— Есть, — охотно подтвердил он. — Мне вон людей не жалко, даже когда я им ноги ломаю.
Положим, он не «ломал», а «вправлял» — в седмицу один из прихожан поскользнулся на свежем ледке и вывихнул лодыжку так, что из его рта вырвались непозволительные слова. Но особого сочувствия на Димином лице тогда действительно не было.
— А я пугаю людей, — кивнула я.
— Скажите «Бу».
Я откинулась на спинку стула и зябко повела плечами.
— «Бу»?
— Ну не так же! Чтобы было страшно.
— М-м-м.
— Вам показать, как надо?
Всё это было до крайности неловко, и я привычно спряталась от этой неловкости за прикрытыми веками и волнами эфира.
— Наташа? Извините, — он звучал смущённо, а на лицо я не смотрела. — Я не хотел вас обидеть. Просто вы, как бы так сказать… не очень пугающая.
— Бу, — сухо сказала я, так и не открывая глаз.
Честно слово, я не знала, что он будет так смеяться. Если бы знала — я ни за что бы не раскрыла рта.
В следующую седмицу в Дивноводном не готовили оленя. Читали Урок о прощении и примирении; я догадывалась, что Вера Павловна выбрала его не случайно, а в связи с какими-то событиями в посёлке, потому что после она пригласила к себе двух молодых женщин и увела во внутренние комнаты. Дима всю службу витал в облаках и, кажется, слушал плохо. И я была ничуть не лучше, потому что он как взял меня за руку на лестнице — погода была сухая, но тонкий, почти невидимый ледок намерзал там и сям, — так и держал за неё до сих пор.
У него были тёплые ладони. Большой палец скользил по моему запястью, как будто Дима пытался посчитать мой пульс. Урок нырял в одно моё ухо и вылетал из другого, проходя голову насквозь, а венка в виске билась так сильно, что её, наверное, было видно всем окружающим.
О Боже. О Боже. Это ведь действительно похоже на ухаживания. Не на простое приятное общение, не на пустые разговоры, отгоняющие скуку, — на ухаживания.
Обычный человек! Ухаживает! За инквизитором!