— Это не вещь.
— Эта… статуя.
— Ну, может быть. А духи говорят о тебе много всякого. Говорят, например, что ты боишься тёмной комнаты.
Он так и смотрел на меня в упор, а я с трудом сдержала дрожь.
Если бы он сказал, что я боюсь темноты, я бы посмеялась над ним. В темноте для меня не было ничего пугающего; я умела справиться со всем, что в ней скрывалось.
Но он сказал — «тёмной комнаты».
А он был шаман. Просто какой-то шаман в глубинке, выходец из малого народа, он носил звериные шкуры и говорил с духами, а ещё, наверное, бил в бубен или что там делают шаманы. Он не был не то что посвящённым — он не был даже прихожанином нашей церкви! Откуда бы ему знать о тёмной комнате?
— Не понимаю, о чём вы.
— Понимаешь, — безразлично сказал Уэмо. — Но дело твоё. Так что, будешь хоронить меня заживо?
— Зачем?!
— Вам это нравится. Орденцам.
— Вы с ума сошли.
— Как скажешь, — в чёрных глазах что-то сверкнуло. — Может, у вас и не принято так больше. Что, смирились теперь с иноверцами?
Я поняла, о каких похоронах он говорит, и смутилась.
В истории Ордена были свои тёмные страницы. Тысячу лет назад одно из братств, из которых вырастет однажды Орден, решило замуровать в стене человека, которого мы теперь почитаем как святителя Максима Говорящего. А всего лет двести назад где-то в этих местах Орден раскатал до камушка монастырь Светоносного Ворона: его настоятель не гнушался своим правом закапывать еретиков живыми в безымянных могилах и доказывал, будто всякий иноверец одержим гостем.
Может быть, кто-то из предков этого шамана был убит во имя Ордена — такая память хранится долго. Орден тоже помнит свои грехи.
Я склонила голову и постаралась выбрать слова аккуратно:
— В мире всё говорит о Боге, каждая тень и каждое творение. Вы слышите не так, как я. Вы говорите с духами, я поднимаюсь в эфир. Но мы оба скованы возможностями человеческих тел, и в нашей ограниченности стремимся понять Божественный План теми способами, какие мы знаем. Может быть, мы с вами правы и неправы одинаково.
— Книжки читала умные, — присвистнул шаман. — Ограниченность, способы… ты смешная, инквизиторша.
— Здесь я служу знанием. Я учительница в школе.
— Знаю, — ворчливо сказал он. — Мне племяшка все уши прожужжала, как ты лихо свечи гнёшь.
— Племяшка?
— Дочь сестры, — пояснил Уэмо, как будто я не знала значение слова «племянница». — Соня Чернова, у неё шрамик над губой, вот тут.
Он показал на себе, но никакого шрамика я не помнила — я вообще пока мало кого хорошо узнавала в лицо. Зато я хорошо знала имя этой девочки. Соня Чернова была той моей ученицей, что не могла назвать никого из мыслителей, которым были посвящены Уроки, зато очень хорошо рассуждала о том, что есть Божественный План, и как мы можем приблизиться к его пониманию.
А она — племянница шамана, надо же.
— Что же вы не взяли её в ученицы?
— Девчонку? Я добрый человек, инквизиторша. Я не вожу девчонок по тёмным комнатам.
— Ясно, — сухо сказала я. — Дело ваше.
— Моё.
Это может показаться странным, но шаман мне скорее нравился. Он был, конечно, невоцерковленным, а я не могу одобрять подобное; но Орден не ставит своей целью привести в Учение всякого встречного — лишь всякого сомневающегося и всякого спрашивающего. Шаман уже таков, какой он есть, и верит он в то, во что верит. Как посвящённая, я ничего ему не должна и ничего не должна к нему чувствовать, кроме небольшого разочарования.
Но он мне всё-таки нравился. Прямотой и тем, что — пусть и по-своему — он стремился к чему-то вышнему.
Едва ли он дежурит у калитки и подглядывает в щель, чтобы не пропустить то, как я подойду к зайцу. Он не мог знать, что я здесь буду, — я и сама не знала. Но он почувствовал меня сразу, а это кое-что значило.
Ещё он сказал про тёмную комнату. И вот это мне не нравилось; от этого по спине бежала неприятная дрожь.
Откуда бы вейскому шаману знать хоть что-то о комнатах?
Заметки Ильи Лыткина, стр. 4-8 черновика
[машинописные листы]
Мне видится сомнительным, что мой читатель многое слышал о той ужасной -- и страннейшей -- трагедии, что оглушила Дивноводное в мае Ч8Ч2 года. Потому прежде, чем погрузиться в детали, я хочу обьяснить, как наткнулся на эту загадку, тем более что сама история моего знакомства с ней достойна отдельного рассказа.
Дело в том, что ,,Тайна четвертого мертвеца,, стала в некотором роде легендой в узком кругу любителей интеллектуальных задач. В Радоле есть два закрытых, весьма малочисленных клуба, в которых заинтересованные граждане могут дать пищу своему сознанию. В салоне на проспекте Большакова устраивают игры с каверзными вопросами, а настоящая гордость чердака на Терентьевской -- Комната Происшествий.