Я прищурилась, но отсюда зайца было не разглядеть. Дима, по всей видимости, питал какую-то слабость к зайцам, но если заяц всегда в одном и том же месте — едва ли он живой, верно? Рисунок, может быть. А рисовать зайцев в нашей стране не воспрещается.
— Улица Пресная, — подсказал Дима через несколько минут пути. — Магазин во-он там.
У магазина не было вывески, но и забора перед домом — в отличие от соседних, — не было тоже, а на открытой веранде были развешаны ткани, очевидно на продажу. Во дворе спала большая мохнатая собака.
— Пса не бойтесь. Без хозяев он пустить не пустит, но и кусать не станет. Он здесь уже продавцом может работать.
Я рассмеялась:
— И сдачу считать?
— Так на счётах если, много ли ума…
Дима снова улыбнулся. У него была открытая, тёплая улыбка. А ещё он не был женат: отсутствие кольца на пальце в случае с работником медицины могло ни о чём ещё и не говорить, но женатые мужчины не улыбаются вот так служительницам Ордена.
Я не могла пока решить, нравится мне это или нет.
🜛🜛🜛
С дороги церковь Дивноводного выглядела хорошенькой, как пряник в глазури. На площадь выходил аккуратный белёный фасад, с мозаиками и высокими узкими окнами, увенчанный скруглённым шатром крыши со знаком на вершине: квадрат, вписанный в круг, — всем ясный знак Божественного Плана. Посвящённые использовали более сложные символы, но простым людям довольно этого, как в быту для благословения достаточно начертить двумя раскрытыми ладонями круг по часовой стрелке, левой рукой рукой с шести до двенадцати, правой с двенадцати до шести. За годы в Ордене я почти забыла, как это делается, и в дверях повторила за Димой.
Как посвящённая, я сама даже перед пугающей печью рисовала другие знаки.
Внутри церкви обнаружилось небольшое квадратное помещение, в котором какой-то мальчишка торговал с самой простецкой школьной парты свечами. Стены над ним были любовно расписаны рыбами, серебряными и цветными, весьма изящными — кажется, похожую я видела на флюгере на доме напротив. Наверное, это был какой-то местный символ.
Запас свечей был выложен здесь же, в высоком, до самого потолка, резном шкафу с прозрачными дверцами. Я прищурилась: убранство богатое, на росписи и ручках позолота, и свечи, как полагается, литые, квадратного сечения — но кривоватые, явно не купленные в мастерской Ордена, а сделанные на месте.
Это, впрочем, не возбранялось. Большой ящик для пожертвований — с табличкой «На храм» — тоже ничем не противоречил Учению. А вот то, что внутренние двери открывались не в парадный зал, а во что-то вроде сарая для лошадей, сложно было назвать правильным.
— Старая церковь обрушилась, — вполголоса пояснил мне Дима. — Лет десять назад.
— Обрушилась?
— Прямо во время службы, четыре человека погибло. Врата и свечную восстановили, а это всё временное.
«Временное», очевидно, стояло здесь уже десять лет: на месте зала служения местные возвели деревянное прямоугольное помещение с торчащими здесь и там колоннами-брёвнами. Хотя прихожане постарались придать ему должный вид — стены завесили тканями, над алтарём разместили картины и зеркала, полы начищены до блеску, здесь и там резьба, — потолок был слишком низок для такого большого помещения и давил на плечи. Алтарь выглядел достойно, парадно, а вот вместо скамей в зале стояли разномастные стулья. Те, что я успела тронуть, слегка качались.
Служительница заметила меня сразу же, стоило мне войти. Я кивнула ей, села с краю в четвёртом ряду. Не слишком близко, чтобы не мозолить глаза; не слишком далеко, чтобы не показать пренебрежения; в проходе, чтобы иметь возможность подойти, если ей потребуется меня подозвать.
— Наталья Алексеевна, — она подошла ко мне сама, нервно улыбаясь. — Наталья Алексеевна! Большая честь.
Я встала, мы пожали руки. Служительнице было чуть за сорок, она была невысокой кудрявой женщиной с очень мягким, бархатным выговором.
— Вера Павловна, — сказала она. Голос немного дрожал. — Можно просто Вера.
Я снова кивнула. Начертила благословение, как равной. Она ощутимо расслабилась, улыбнулась уже дружелюбнее.
— У вас здесь очень спокойно, — сказала я. — Так легко дышится… Я могу попросить вас показать мне кладбище? На следующей неделе. В любой день, кроме четверга.
— Конечно, Наталья Алексеевна. Конечно! Может быть, во вторник? Вам будет удобно во вторник? Завтра у нас похороны. Если вы захотите присутствовать…
— Вы ведь уже говорили с родными? Тогда это будет неуместно. Я обращусь о покое позже, если вы не возражаете.