Эти блошки и возродили меня к жизни. Я решил — сдаваться смешно. Он рос, потом его украла ведьма, он сдался и остался среди блох. Смешно?
— Не очень, — ответил Лютик и почувствовал глубокое уважение к новому другу.
— Главное — вовремя вспомнить, что у тебя есть характер. Так и вышло. А тут еще эти зашифрованные послания…
— От кого? — подпрыгнул Лютик и снова сел, складывая лапки в мольбе.
— От моей бабушки Иголочка. Она писала мне письма на кусочках коры. Так проделывал скарабей во времена золотых великанов. Моя бабушка очень умна. Вычитала об этом в своих книгах. О, Лютик, какие она писала письма! Столько света, зашифрованного счастья и следов от слез моей Иголочки! Она умудрялась заворачивать в кору стебли одуванчика, вместе с пушинками, розовые и синие соцветия аквилегии. Все это, моя бабушка перевязывала тонкими стебельками тысячелистника. Только она могла выдумать такое!
В последнем письме я узнал, что Иголочка исчезла. Об этом написал мне какой-то незнакомый Насеком. И как-то странно он писал. Видимо, бабушка делилась с ним своими тревогами насчет меня, беспокоилась за своего Дика. Однажды она обронила одну иголочку неподалёку от него, и он её поднял. Этот Насеком и выслал мне иголочку со спины моей исчезнувшей бабушки. Так и храню ее, завернутую в тряпочку. Она, там, под кроватью! — Дик печально взмахнул рукой, показывая на кровать.
— Как же ты получал письма? Бабушка знала, где ты? — удивлялся кузнечик. Он не представлял, как бабушка пересылала внуку сердечные послания.
— Сороконожка, одна храбрая сороконожка вызвалась помочь Иголочке.
— А я уж подумал, что твоя бабушка уговоиила какого-нибудь воообья пееепаавлять тебе эти записки! — попытался улыбнуться Лютик.
— Если бы почтальоном стал воробей, я получил бы намного больше писем от Иголочки! Узнал бы все-все о том, как она без меня! — Дик вытер слезу лапкой и шмыгнул носом. Сейчас он выглядел таким несчастным, что у Лютика сжалось сердце.
— Поости! — пролепетал Лютик, чувствуя, как слезы застилают его глаза. — Поости, что тебе приходится вспоминать об этом сейчас, — добавил он.
— Сороконожка перебирала ногами так медленно, — вздохнул Дик, чувствуя, что может рассказывать дальше. — И за все время переписки, я получил от Иголочки лишь три письма. Два… третье письмо прислал Насеком. Вот они… три письма с моей родной скалы! — дикобраз показал лапой на коробку, затаившуюся в углу. Она выглядела новой и свежей.
— А иголка? — Лютику захотелось взглянуть на ту иголочку со спины бабушки Дика.
— Прости, Лютик. Но она только моя. Лишь я могу смотреть на нее и предаваться тихим и печальным воспоминаниям о моей семье. Это то, что никто не сможет отнять у меня! — вздохнул Дик.
— Как же ты создал тут этот музей? — воскликнул Лютик, рассматривая чудесные поделки товарища по несчастью.
— Понимаешь, я нашел у Сосноеды в кладовке море непрочитанных книг. И столько там оказалось — о-го-го! Книги не должны пылиться. Они написаны для того, чтобы их читали. Сосноеда увидела, что я решил себя чем-нибудь занять, и отдала мне не только эти книги, но и кипу чистых листов. Они ей не нужны. Вот я и оклеил ими эти стены. Сначала, ни о каких поделках я и не думал. Однажды, долго не мог заснуть, лежал и рассматривал тени на противоположной стене. И пришла мне в голову эта выдумка — делать из подлапного материала разные красивые штуковины. Вдохновение посетило меня на следующее утро, и первой моей работой стал вон тот домик из соломки.
Лютик взглянул на изделие, висевшее на стене, слева от него, а затем быстро окинул взглядом двадцать других поделок.
— Дик, ты талантлив! — сказал кузнечик, и в его голосе послышалось уважение. Так говорят о мастерах или творцах.
— Что ты! — дикобраз прикрыл лапами нос от скромности. — Просто я родился, похожим на бабушку. Про нее на родной скале говорили, что она «из сковороды гитару сделает!»
Лютик понимающе кивнул и понял, что чуточку завидует скромному и талантливому Дику. Лютик вспомнил о своей жизни до Сосноеды, и ему стало стыдно, что он «строил» из себя художника.
— Ты не пообовал бежать отсюда? — спросил Лютик. Уже несколько дней он думал о побеге.
— Понимаешь, кузнечик. Я не то, что боюсь… Просто мне сейчас и возвращаться-то некуда — бабушки нет, а один я там заболею от тоски. И еще… боюсь я высоты, ух, как боюсь!