Никитин смерил меня долгим, тяжелым взглядом. Фанатичный огонь в его глазах не угас, но сместился, стал холоднее, расчетливее.
– Выход? – он усмехнулся. – Выход один, барин. Работать. Искупать вину. А то, что притащил – может, и пригодится. Там, говорят, рецепты есть... сильные. Очень сильные. – Его взгляд скользнул в сторону прихожей с таким голодом, что мне стало не по себе. Что он знал о этих книгах? Чего хотел?
В этот момент в комнату вошел Доктор. Его лицо было непроницаемой маской.
– Успокойся, Григорий, – сказал он Никитину. – Криком делу не поможешь. Илья Петрович в беде. Он наш. Пока. – Он посмотрел на меня. – Вам надо отдохнуть, Илья Петрович. И подумать. Где вы были вчера вечером? После... инцидента с Боринским? Кто видел вас? Кто мог знать, что вы вернулись домой?
Вчера? Я закрыл глаза, пытаясь выудить обрывки из памяти Волконского или из дневника. Туман. Боль. Темнота. И... Сережа. Сережа помог дойти.
...он... вел тебя...
...он... знал... куда вести...
...он... мог... привести... их...
– Сережа... – прошептал я. – Он... помог дойти. Больше... не помню.
Доктор и Никитин переглянулись. Что-то нехорошее мелькнуло в их взглядах.
– Сережа, – повторил Доктор задумчиво. – Да. Он был с тобой. – Он помолчал. – Отдыхайте, Илья Петрович. Ольга, проследи. Мы... обсудим меры безопасности.
Они вышли, оставив меня с Ольгой в крохотной комнате. На столе дымился остывший чай. В соседней комнате снова зашептались. Спорили. Обо мне? О Сереже? О книгах? О том, как "искупать вину"?
Я подошел к маленькому, замерзшему окну, забитому досками. В щель между ними виднелся кусочек петербургской ночи. Снег все валил. Где-то далеко прогрохотали сани. Мир снаружи казался огромным, холодным и бесконечно враждебным. А здесь, в этой конспиративной норе, было не лучше. Здесь кипели свои страсти, свои подозрения, свой голод – за власть, за знания, за выживание любой ценой. И моя шиза была лишь одним из голосов в этом хоре безумия.
...видишь... кругом... враги...
...ночь... долгая... можно... уйти...
...можно... взять... нож... и... книгу...
Я отвернулся от окна. Нож лежал на столе. Книги были в соседней комнате. Стабильность держалась на 55%, балансируя на лезвии. Я подошел к койке, рухнул на жесткий тюфяк, набитый соломой. Запах сена и пыли. Запах ловушки. Запат безысходности.
– Они... они не плохие, – тихо сказала Ольга. Она все еще сидела на табуретке, сжимая руки. – Просто... страшно. Всем страшно.
Я не ответил. Закрыл глаза. В ушах стоял шум – ветра, собственного сердца, шизы, спорящих голосов за стеной. Петербург 1905 года втягивал меня в свою трясину. И каждая попытка вырваться только погружала глубже. Стабильность: 54%. Я снова начал дышать. Глубоко. Медленно. Вдох. Выдох. Борьба только начиналась. А ночь, как и предупреждала шиза, была действительно долгой. И где-то там, в снежной мгле, рыскал Боринский с серебряной волчьей головой на трости. Искал свою добычу. И свои книги.
Глава 5
Тюфяк, набитый колючей соломой, казался ложем из иголок. Каждый вдох приносил запах пыли, затхлости и чужого пота. Я лежал, уставившись в потолок, покрытый паутиной и трещинами, похожими на карту безумия. Шум из соседней комнаты – приглушенные, но яростные споры Никитина, Доктора и Сережи – пробивался сквозь тонкую перегородку, как набат. Слов не разобрать, но интонации кричали сами за себя: обвинения, страх, гнев. Обвиняли Сережу? Меня? Или друг друга?
...слышишь... звери... грызутся...
...время... уходить... пока... не связали... не убили...
Шиза шептала навязчиво, ее голос сливался с гулом в висках. Стабильность: 54%. Красная дымка застилала зрение, пульсируя в такс бешено колотящемуся сердцу. Глубокий вдох. Задержка. Медленный выдох. Повторить. Стабильность: 54%. Без изменений. Метод работал лишь как заплатка, не давая упасть ниже, но и не поднимая. Баланс на лезвии ножа.
Ольга сидела на табуретке у стола, склонившись над тряпкой и жестяной миской. Она что-то оттирала – пятно на столе или следы грязи с кружки. Ее движения были механическими, а взгляд – отсутствующим, устремленным куда-то вглубь себя. Страх витал над ней, как невидимый плащ.
– Они часто... так? – спросил я тихо, не поворачивая головы.
Ольга вздрогнула, словно очнувшись. Ее большие глаза метнулись ко мне, потом к двери, за которой кипели страсти.
– Григорий Александрович... он горячий, – прошептала она, снова принявшись тереть уже чистую поверхность. – Он боится за всех. За дело. А Александр Петрович... Доктор... он всегда за осторожность. Сережа... – она замолчала, сжав тряпку. – Сережа хороший. Он верил в вас.