– Назад? – всхлипнула Ольга, ее голос был полон отчаяния. – Мы не можем назад! Там… там жандармы! Или Боринский! Они убили Григория Александровича!
Убийство Никитина. Звук выстрела, заглушенный землей, но от этого не менее жуткий. Его яростный крик, оборвавшийся. Это была реальность. Как и волчья голова на стене. Как и книги, излучающие свой зловещий свет.
– Не назад, – сказал я, и голос мой звучал чужим, низким, просквоженным шипящими обертонами шепотов. – Вперед. Быстрее. Он ждет у выхода. Значит, удивим его.
Сережа посмотрел на меня как на безумца. Возможно, он был прав. Стабильность: 27%. Синий свет пульсировал в такт сердцебиению. Но в этом безумии была своя логика. Логика загнанного зверя, выбирающего встречную атаку. Логика шизы, рвущейся к насилию. И… логика Волконского? Кто знает. Может, где-то в глубине этого раздробленного сознания еще теплился клочок его отчаяния или храбрости.
Мы почти побежали, сбивая ноги о неровности, спотыкаясь, задыхаясь. Синий свет мешка прыгал перед нами, как болотный огонек, ведущий к погибели. Тоннель начал подниматься. Под ногами появились скользкие деревянные ступени, местами сгнившие. Воздух стал чуть свежее, но не менее холодным. И в нем замаячил новый запах – прелого сена, деревянной трухи и… снега.
– Выход! – Сережа задохнулся от облегчения и страха. – Там! Люк!
Он указал вверх, где тоннель упирался в грубый деревянный люк, присыпанный землей. Синий свет выхватил массивную железную задвижку. За люком – тишина. Слишком тихая.
...тишина... засада...
...открой... тени... вышли... разведку...
...борись... умри... но... возьми... его... с собой...
Шепоты нашептывали варианты, все кровавые. Я поднял руку, приказывая остановиться. Мы замерли в нескольких шагах от люка. Дыхание троих слилось в один прерывистый, хриплый звук. Стабильность: 26%. Синий свет в глазах погас, сменившись на мгновение абсолютной чернотой, в которой зашевелились, заскрежетали невидимые тени. Потом свет вернулся, еще более немилосердным.
– Сережа, – прошипел я. – Мешок. Отдай Ольге. И… пистолет. Есть?
Он растерянно заморгал, потом кивнул, судорожно полез за пазуху. Вытащил старый, массивный револьвер системы «Наган». Тяжелый, неуклюжий. Оружие отчаяния.
– Я… я почти не стрелял… – пробормотал он.
– И не надо, – я взял наган. Холод металла был странно успокаивающим. Реальность. Смертоносная, но реальность. – Ольга, мешок. Держи. Как зеницу ока. Не роняй. Сережа, когда я скажу, дерни задвижку и отскочи в сторону. Быстро. Понял?
Они кивнули, глаза полные ужаса, но и крошечной искры доверия или просто инстинкта выживания. Ольга прижала сияющий мешок к груди, как ребенка. Сережа сглотнул и уставился на задвижку.
Я встал у стены, напротив люка, прижавшись спиной к холодной, влажной земле. Наган в дрожащей руке был направлен туда, где должен был появиться враг. Шепоты затихли, затаившись. Даже синий свет книг, казалось, притушился, насторожившись. Стабильность: 25%. Критическая черта. Но в этой точке балансирования на краю пропасти появилось что-то новое. Не сила. Не контроль. Оголенное, звериное намерение. Выжить. Или утащить с собой того, кто встанет на пути.
Глубокий вдох. Запах сырости, страха и древней пыли. Выдох. Тишина.
– Сережа. Сейчас.
Юноша рванулся вперед, схватил железную задвижку, изо всех сил дернул на себя и отпрыгнул в сторону, спотыкаясь и падая на колени. Задвижка с грохотом отъехала. Люк не открылся.
Мгновение тишины, напряженной до звона в ушах. Потом сверху раздался скрежет, скрип. Люк начали открывать снаружи.
...приготовься...
...тень... слева... от тебя... протяни... руку... прикажи...
Я не думал. Я сделал. Не руку. Внутренний импульс. Желание, вырванное из самой глубины страха и ярости. К той присутствующей холоду во тьме слева от меня.
Люк распахнулся. Снежный свет, тусклый и холодный, ворвался в тоннель, слепя после синей мглы. В проеме, заслоняя его, стояла фигура в длинной темной шинели и меховой шапке-ушанке. В поднятой руке – револьвер. Не Наган. Что-то более мощное.
– Ну что, господин Волконский, – раздался знакомый, ненавистный голос, полный ледяной усмешки. – Поиграли в кошки-мышки? Пора платить по счетам. И за долг, и за книги. Выходите. Медленно. Или ваши друзья умрут первыми.
Боринский. Его щучий глаз выхватил меня в полутьме. Ствол револьвера был направлен прямо в мою сторону.
Но он не увидел. Не почувствовал. То, что поднялось слева от меня из самой стены тоннеля. Не тень. Тень – это отсутствие света. Это было наличие тьмы. Сгусток мрака, холодный, плотный, пульсирующий злобой и голодом. Он материализовался за спиной Боринского, поднявшись из угла сарая, куда падал свет от люка. Как черная, маслянистая рука без пальцев, только с когтями из инея.