Я не приказывал. Я захотел. От всей своей ненависти, от страха за Ольгу и Сережу, от отчаяния 25% Стабильности.
Щелк.
Не выстрел. Звук сосульки, падающей с крыши. Коготь из тьмы коснулся затылка Боринского.
Он не крикнул. Он замер. Весь. Усмешка застыла на лице. Глаза, секунду назад такие уверенные и хищные, расширились от внезапного, непостижимого ужаса. Ресницы мгновенно покрылись инеем. Револьвер выпал из одеревеневших пальцев, глухо стукнув о деревянный пол сарая. Он начал медленно, как в кошмарном сне, оборачиваться, шея скрипела, как заржавленные петли.
Я не видел его лица, когда он увидел это. Но я услышал. Звук, вырвавшийся из его глотки, не был человеческим. Это был вопль загнанного, затравленного животного, увидевшего неземной ужас. Короткий, прерывистый, леденящий душу.
Тень-коготь впилась ему в плечо. Не физически. Сквозь шинель. Но Боринский дернулся, как от удара током. Его тело начало покрываться сизым инеем, расползающимся от точки прикосновения. Он закашлялся, изо рта вырвалось облачко пара, смешанное с чем-то темным. Кровью?
...да! да! сила! наша сила!
...корми его! корми его страхом! его болью! его жизнью!
Шепоты взревели в экстазе. Синий свет книг в руках Ольги вспыхнул ослепительно ярко, заливая тоннель немыслимым, леденящим сиянием. Он бил в глаза, в мозг. Стабильность: 23%. Цифра не просто упала – она горела синим пламенем. Я чувствовал, как что-то вытекает из меня в эту тень, в этот коготь. Моя ярость. Мой страх. Моя… жизнь?
– Илья! Нет! – крик Ольги пробился сквозь гул в ушах. – Остановись! Ты его убиваешь!
Ее голос стал якорем. Как боль от ногтей в ладонях тогда, перед Никитиным. Но сильнее. Человечнее. Я увидел не Боринского – врага, преследователя. Я увидел человека, замерзающего заживо в когтях нечто неописуемо чудовищного. Инеем покрылось уже пол-лица. Глаза остекленели, полные немого ужаса и мольбы.
Хватит.
Мысль. Не желание. Приказ. Самому себе. Той части, что дернула за ниточки тьмы.
Тень-коготь дрогнула. Синий свет книг померк, сжавшись до тусклого свечения. Сгусток тьмы заколебался, словно не желая отпускать добычу, а затем начал таять, растворяться в воздухе сарая, как черный дым на ветру. Исчезло последнее червеобразное щупальце.
Боринский рухнул на пол сарая, как подкошенный. Он не двигался. Лишь слабый парок выходил из его посиневших губ. Иней на лице и шинели быстро таял, оставляя мокрые пятна. Но он был жив. Без сознания, но жив.
Тишина. Абсолютная. Слышен был только свист ветра в щелях сарая и прерывистое дыхание Ольги и Сережи позади меня.
Стабильность: 20%. Цифра пылала в сознании предупреждающим, кроваво-синим светом. Невероятная усталость накатила волной, заставив прислониться к косяку люка. Руки дрожали так, что наган чуть не выпал. Во рту был вкус меди и пепла. Я только что… только что прикоснулся к чему-то нечеловеческому. И едва не стал убийцей. Не в горячке боя. Холодно. Осознанно. С помощью сил из книг.
– Он… он мертв? – прошептал Сережа, выползая из тоннеля и глядя на неподвижное тело.
– Нет, – прохрипел я. Голос был чужим, изможденным. – Но скоро очнется. И придут другие. Уходим. Сейчас.
Ольга молча выбралась, все еще прижимая к себе сияющий мешок. Ее взгляд скользнул с Боринского на меня, полный ужаса, но и… чего-то еще? Неужели благодарности? Или это была жалость к монстру, которым я становился?
Сарай был полуразрушенным, заваленным старыми бочками, сгнившей соломой и хламом. Сквозь щели в дощатых стенах пробивался серый свет зимнего дня. Снег. Мороз. И свобода, пахнущая не спасением, а новой опасностью.
– Куда? – спросил Сережа, оглядываясь с паникой. – Явка на Гороховой провалена! "Полярная Звезда" пала! Доктор… Доктор, наверное…
– Знаю одно место, – сказала вдруг Ольга, ее голос был тихим, но твердым. Она смотрела не на меня, а куда-то вдаль, сквозь стены сарая. – Надежное. Где нас не искали. Где… где есть человек, который может помочь. Разобраться. – Она посмотрела на мешок, потом на меня. – С этим. И с… тобой, Илья Петрович.
Ее слова не вызвали надежды. Только новую волну усталости. Но выбора не было. Стабильность: 19%. Кровь стыла в жилах. Шепоты затихли, насытившись на мгновение, но их холодное присутствие в голове было ощутимее, чем когда-либо. Они были частью меня. Как и тень, что я призвал. Как и эти проклятые книги.
Мы вышли из сарая в слепящую белизну снега и колючий ветер. Петербург, холодный и враждебный, ждал. А я нес в себе бомбу замедленного действия из падающей Стабильности, шизы, ставшей проводником темных сил, и артефактов, жаждущих большей платы. Спасение Ольги казалось лишь отсрочкой перед новым, еще более страшным витком безумия и борьбы. Борьбы не только за жизнь или революцию, но и за остатки собственной души.