...мы... можем... все... – нашептывала шиза, и в ее тоне уже слышались первые нотки чего-то опасного, маниакального. ...начало... только... начало...
Открыл глаза. В зеркале бледный дворянчик с безумными глазами – это был я. Илья Волконский. Или Илья Соколов? Или просто обломки сознания, застрявшие в чужом кошмаре?
Одно было ясно: серые будни закончились. Начиналось что-то гораздо, гораздо хуже
Глава 2
Холод пола. Этот проклятый, скрипучий холод, пробирающий сквозь тонкую кожу ботинок Волконского, был единственным, что казалось неоспоримо реальным. Все остальное – высокие потолки с дурацкой лепниной, похожей на застывшие сливки, пыльные бархатные шторы, тяжелые, как невыплаченные долги, и это бледное, чужое лицо в золоченой раме зеркала – напоминало декорации к спектаклю, поставленному сумасшедшим режиссером. Илья Волконский. Санкт-Петербург. 1905 год. Слова висели в воздухе, липкие и нелепые, как паутина в углу, которую никто не удосужился смахнуть.
...мы... можем... все...
...начало... только... начало...
Шепоток в черепной коробке не умолкал. Не громкий, но настырный, как та московская морось, что залипла на окнах его прежней жизни. Мой собственный голос, пропущенный через мясорубку паранойи и чего-то еще... темного. Шиза. Диагноз, казалось, был очевиден. Оставалось лишь дождаться санитаров в белых халатах. Или мужиков со смирительной рубашкой – тут, в этом "историческом" антураже, они наверняка были особенно колоритными, с кожаными ремнями и брезгливыми лицами.
Я оторвался от зеркала, от этого бледного призрака с моими – нет, его – усталыми, запавшими глазами, в которых светилась искорка не то страха, не то зарождающегося безумия. Моего безумия. Надо было осмотреться. "Осмотрись", – как раз и шептала моя личная ментальная аномалия. Ладно, шиза, угодим тебе. Куда идти? Дверь. В комнате была одна дверь, массивная, темного дерева, испещренная царапинами и потертостями, словно ее били кулаками или плечами. Я подошел, прислушался, прижав ухо к холодному дереву. Тишина. Только скрип половиц под ногами – моими ногами? – и далекий, гулкий городской шум за окном: цокот копыт, скрип полозьев, редкие выкрики.
Рука сама потянулась к медной ручке. Холодная. Чуждая. Не та пластиковая ручка из подъезда в Москве. Я дернул. Дверь не поддалась. Заперта? Изнутри? Странно. Я ощупал косяк пальцами Волконского – длинными, бледными, без привычной мозоли от мышки – никаких засовов, только замочная скважина, темная и глубокая. Значит, ключ снаружи. Или кто-то запер меня здесь? Волконского? Или уже меня? Мысль о заточении сжала горло ледяной рукой. Стабильность: 75%. Цифра дернулась, как судорога. Красноватый оттенок стал чуть заметнее.
...опасность...
...ищи... слабое место... стена... окно... дыши...
– Спасибо, Капитан Очевидность, – пробормотал я, отходя от двери. – А то я сам не догадался. – Шиза в ответ промолчала, будто обиделась. Дышать? Да я и так дышал, как загнанная лошадь. Окно? Тяжелое, с дубовыми переплетами и мутным стеклом, затянутым морозными узорами по краям. Подойти к нему было страшно. Страшно увидеть совсем чужой мир. Страшно, что этот мир увидит меня.
Комната была небогатой, но с претензией на былое благополучие. Письменный стол с бронзовым чернильным прибором (тяжелый, увесистый – мысль о том, чтобы схватить его и бросить, мелькнула пугающе четко), пара стульев в стиле "тяжело и неудобно", книжная полка с пыльными томами в потертых кожаных переплетах. Названия стерлись, пахло старым клеем и забвением. Ни телевизора, ни розетки, ни даже нормальной лампы – только керосиновая на столе, стекло закопченное, фитиль обугленный. Цивилизация, блин, шагнула вперед... прямо в прошлое. Иронично.
Я подошел к окну, преодолевая сопротивление собственных мышц. Отодвинул тяжелую бархатную штору на сантиметр. За стеклом – зимний Петербург во всей своей промозглой "красе". Сугробы по колено, запорошенные тротуары. Газовые рожки в чугунных фонарях еле пробивали желтоватым, жидким светом предрассветную мглу. Извозчичьи сани, скрипящие по утрамбованному снегу, запряженные лошадьми, от которых шел пар. Люди – темные, спешащие силуэты. Картинка как из учебника истории, только пахло через щели в раме не романтикой, а конским навозом, угольной гарью и промозглой, въедливой сыростью. Точно. Палаты с мягкими стенами не пахнут навозом. Значит, я либо в офигительно детализированном бреду, либо... Нет, только бред. Только бред. Стабильность: 74%. Красный цвет замигал тревожно.