Я не знал, сколько времени прошло. Часа? Два? Меня разбудил голос. Не Ольги. Не Сережи. Не аптекаря. Внутренний. Но другой. Не шизофренический шепот. Мой собственный. Тот, что шептал в первые минуты в теле Волконского: "…не бред… шанс… ты умер… но здесь… живешь…"
Проснись. Они рядом.
Я открыл глаза. Подвал был погружен в полумрак. Лампа на столе горела тускло. Ольга спала, свернувшись калачиком на второй койке. Сережа сидел на табуретке у стола, склонившись над чем-то, его плечи подрагивали. Он плакал? Или… что-то делал?
Сережа. Он держит что-то. Нехорошее. От книг. Аптекарь не все унес.
Я медленно, чтобы не скрипеть, поднялся на койке. Стабильность: 17%. Ясность, принесенная моим… собственным голосом? Или просто минутная передышка? Сережа не слышал меня. Он что-то чертил на грубом дереве стола острым предметом. Обломком гвоздя? Концентрация на его лице была пугающей. И знакомая. Так смотрел Никитин на книги.
На столе перед ним лежал не кусок бумаги из мешка. Это был… лист пергамента? Маленький, вырванный из книги? На нем был схематичный рисунок – круг, пересеченный зигзагом. И надпись на латыни: "Ignis Minor" – "Малый Огонь". Рядом с пергаментом лежала горстка серого порошка – что-то из запасов аптекаря? Сера? Селитра?
Останови его. Сейчас. Он не знает, что делает. Это убьет его. И нас всех.
Шепоты шизы проснулись, встревоженные:
...огонь! да! пусть пробует! сила! очистительная!
...глупец! сожжет сарай! привлечет всех!
Я встал. Бесшумно, как тень (ирония!). Шаг. Еще шаг. Сережа ничего не слышал, уставившись в рисунок. Его губы шевелились, повторяя что-то. Молитву? Заклинание?
– Сережа, – сказал я тихо, но твердо.
Он вздрогнул, как от удара током, резко обернулся. В его глазах – паника, вина и… лихорадочная надежда.
– Илья! Я… я нашел! В мешке… когда ставил… этот лист выпал! Я… я думаю, это просто! Маленький огонь! Можно… можно попробовать! Чтобы… чтобы защититься, если придут!
Ложь. Он хочет силы. Как Никитин. Как все.
Я протянул руку.
– Дай.
Он замялся, инстинктивно прикрывая пергамент и порошок рукой.
– Но… я почти понял…
– СЕРЕЖА! – мой голос прозвучал резко, как хлыст. Не шизой. Мной. Ильей Соколовым, который помнил, как горят дома. Ильей Волконским, который боялся огня. – Дай. Сейчас. Или я тебя сам остановлю.
Он вздрогнул всем телом. Страх в его глазах перевесил фанатичный блеск. Он молча протянул пергамент и отодвинул порошок. Я взял хрупкий лист. Пергамент был теплым на ощупь. Символ на нем, казалось, пульсировал в такт моему сердцебиению. Шепоты шизы взвизгнули от восторга и разочарования.
Я подошел к железной печурке в углу подвала, где тлело несколько угольков. Не глядя на Сережу, не колеблясь, я сунул пергамент в жерло. Тонкий материал вспыхнул мгновенно, ярким, почти белым пламенем, осветив подвал на секунду неестественным светом. Раздался тихий хлопок, и пламя погасло, оставив только горстку пепла и терпкий запах горелой кожи и серы.
Сережа ахнул, как от пощечины. Ольга проснулась, вскочив на койке.
– Что? Что случилось?
Я повернулся к Сереже. В глазах у него стояли слезы. От злости? От страха? От потери иллюзий?
– Сила, – прошипел я, чувствуя, как Стабильность подползла к 18%, – не игрушка. Не фокус. Она требует платы. Большей, чем ты готов отдать. И убивает раньше, чем дает что-то полезное. Запомни.
Я не был лидером. Я был выжившим. На грани. Но этот маленький акт воли, это решение – уничтожить искушение, а не поддаться ему или позволить другому совершить ошибку – дало крошечный, но важный результат. Я отвоевал у пропасти еще один шаг. Один шаг к контролю. К тому, чтобы не стать просто сосудом для шизы или темных сил из книг. Стабильность: 19%. Микро-рост. Цена – горечь во рту, усталость до костей и понимание, что битва только начинается. За мной, за Сережу, за всех, кто попал в водоворот этих проклятых страниц и этой безумной революции. Аптекарь Грюнвальд, с его знаками и настойками, был лишь временной передышкой. Впереди была явка на Гороховой, разгромленная или ставшая новой ловушкой. И первый сознательный выбор пути.
Глава 8
Три дня. Три долгих, нервных дня в подвале аптекаря Грюнвальда, наполненных запахом трав, тихими разговорами и тяжелым молчанием. Василий Игнатьевич был немногословен, но действенен. Его настойки – горькие, обжигающие – приносили минутное облегчение, проясняя серый туман в голове. Знаки на стенах действительно создавали барьер – шепоты шизы звучали приглушенно, как из-за толстого стекла, а холодное присутствие книг где-то наверху ощущалось лишь как далекий гул. Я спал. Много. Сон был беспокойным, полным обрывков кошмаров: пиксельная тьма "системы", лицо Боринского в инее, синий свет "Liber Umbrarum", щучий глаз аптекаря, оценивающий мою душу. Но я спал. И тело Волконского, измученное побегами, стрессом и вторжением потустороннего, медленно восстанавливало силы. Стабильность: 22%. Медленный, мучительный подъем. Цена – относительный покой и чувство заточения в этой травяной тюрьме.