Сережа избегал меня. Его взгляд, когда наши глаза встречались, был смесью страха, обиды и… зависти? Он потерял свой шанс на "Малый Огонь", и это ранило его гордость глубже, чем страх смерти. Ольга, напротив, старалась быть рядом, принося еду, воду, тихие слова ободрения. Ее вера в аптекаря и в меня, казалось, только крепла. Она была нашим якорем в этом море неопределенности.
На четвертый день Василий Игнатьевич спустился в подвал. В руках у него был не поднос с едой, а холщовый мешок. Знакомый мешок. Синий свет изнутри был едва заметен, придушенный чем-то – слоем свинцовой фольги? Символами, начертанными на ткани? Аптекарь выглядел серьезнее обычного.
– Время уходить, – сказал он без предисловий. – Мои знаки держат, но не вечно. Близость книг к вам – как яд медленного действия. И… – он кивнул в сторону улицы, – город шевелится. Ищут. Боринский очнулся. И он зол. Очень. Рассказывает байки о нападении шайки оборванцев с черной магией. Охранка смеется, но… слушает. И проверяет. Лучше вам исчезнуть, пока моя аптека не стала следующей "Полярной Звездой".
– Куда? – спросила Ольга, вставая. Ее лицо было спокойным, готовым к действию.
– На Гороховую. К явке. Как и планировал Доктор, – ответил аптекарь. Он посмотрел на меня. – Да, Волконский. Александр Петрович жив. Чудом вырвался. Через час после вас. С легким ранением. Он там. Ждет. И… – Грюнвальд потяжелел взглядом, – он готов попробовать. Разобраться с книгами. Научно. Рационально. – В его голосе прозвучало сомнение. – Я передал ему кое-что. Для вашей… стабилизации. Будьте осторожны. С книгами. И с Доктором. Его рациональность иногда граничит с безумием.
Мы вышли на рассвете. Мороз был лютым, пробирающим до костей даже сквозь теплую одежду, которую раздобыл аптекарь (вицмундир для Сережи, поношенное, но добротное пальто для меня, теплую шаль для Ольги). Снег хрустел под ногами, небо было свинцово-серым. Мешок с книгами нес я. Аптекарь завернул его в несколько слоев грубой шерсти и все той же свинцовой фольги. Свет почти не пробивался, а гул книг ощущался лишь как далекий, назойливый звон в ушах. Но их близость была… ощутима. Как магнит, притягивающий беду. Стабильность: 21%. Держалась, но была хрупкой, как первый лед.
Путь по Гороховой улице был нервной игрой в кошки-мышки. Каждый патруль (жандармский или казачий), каждый человек в хорошем пальто (возможный агент Боринского) заставлял сердце колотиться. Ольга вела нас уверенно, сворачивая в переулки, используя подворотни. Сережа шел, закутавшись в воротник, его глаза бегали по сторонам. Я сосредоточился на дыхании и на ощущении нагана в глубоком кармане пальто. Реальность. Осязаемая угроза.
Явка располагалась в глубине двора большого доходного дома, в полуподвальном помещении, обозначенном вывеской с едва читаемой надписью: "Переплетная мастерская А.П. Никифорова". Доктор. Александр Петрович Никифоров. Его конспиративное имя.
Двор был пуст. Слишком пуст. Следы сапог на снегу – много следов, недавних, топтавшихся на одном месте. И тишина. Гнетущая. Ольга постучала в дверь мастерской сложным ритмом. Ответа не было. Она постучала снова. Только эхо. Стабильность: 20%. Шепоты шизы зашевелились тревожно:
...мертво... пусто... ловушка...
...или... внутри... ждут...
Я подошел к окну, завешенному изнутри плотной тканью. В углу – узкая щель. Я прильнул к ней. Внутри – хаос. Опрокинутые столы, разбросанные инструменты для переплета, клочья бумаги. Темные пятна на полу… не чернила. И ни души. Разгром. Полный и беспощадный.
– Провалено, – хрипло сказал я, отходя от окна. – Кто-то выдал. Или нашли. Пусто. Возможно, засада.
Ольга побледнела. Сережа сглотнул.
– Что делать? – прошептала Ольга, глядя на меня. В ее глазах – не паника, а вопрос. Она ждала решения. Моего решения.
Стабильность: 21%. Микро-подъем от необходимости действовать. Первое волевое решение нового этапа. В голове метались варианты: вернуться к Грюнвальду? (Рискованно). Искать другую явку? (Не знаем надежных). Уйти в ночь? (Самоубийство).