На столе, рядом с керосиновой лампой, лежал конверт. Толстая, желтоватая бумага, грубая на ощупь. Мое имя – нет, его имя – "Илье Петровичу Волконскому". Выведено чьим-то твердым, бездушным почерком, с резкими росчерками. Внутри – лист, исписанный теми же каракулями.
"Милостивый государь, Илья Петрович!
*Настоящим напоминаем Вам о просроченном долговом обязательстве перед Обществом Взаимного Кредита в сумме 475 (четыреста семьдесят пять) рублей, сроком окончательной выплаты коего значилось 1-е сего месяца. Поскольку указанная сумма до настоящего времени не внесена, а терпение Общества иссякло..."*
Дальше шли угрозы, от которых кровь стыла в жилах даже мертвому программисту. Опись имущества ("стол письменный дубовый, стулья венские, этажерка книжная..."). Обращение к Судебному Приставу 2-го участка Спасской части. Намек на возможное "применение мер воздействия, предписанных законом и обычаем". Последняя фраза звучала особенно зловеще: "Уповаем на Вашу благоразумную поспешность в деле удовлетворения законных требований Общества." Стандартный набор для должника. Только веком раньше, и "меры воздействия" могли включать не только опись мебели, но и переломанные пальцы. Веселуха.
– Пять сотен рублей, – фыркнул я, пытаясь заглушить нарастающую панику сарказмом. – И где ты, Илюша Волконский, их взял? На пари в Английском клубе проиграл? Балерину из Мариинки содержал? Или просто был таким же хроническим лузером, как и я, только в кринолине? Стабильность: 73%. Шиза заурчала одобрительно – ей нравилось мое отчаяние.
...долг... угроза...
...ликвидировать... источник... проблемы... выбора... нет...
– Ликвидировать? – я уставился на письмо, потом на чернильный прибор. – Что, прийти в этот "Общество Взаимного Кредита" и всех там? Или тут, по месту? Шиза, ты совсем охренела? Я программист, а не киллер! Я "ликвидировал" баги, а не людей!
Шепоток зашелестел активнее, настойчивее, в нем появились новые, металлические нотки:
...тогда... беги... пока... не поздно... черный... ход... ночь... улицы... шанс...
Бежать? Куда? В этом городе я – ноль без палочки. Чужак. Инопланетянин. В этом времени – диковинный зверь, которого либо упекут в сумасшедший дом, либо сдадут в полицию как шпиона. В этом теле – заложник с нулевыми ресурсами. Да и денег, видимо, ноль целых, ноль десятых. Бегство в декабрьскую петербургскую ночь с сугробами по пояс? Это был билет не к свободе, а в морг. От холода, от голода, от первой же встречной шайки. Стабильность: 72%. Цифра пылала багровым. Вот он, первый ощутимый результат твоей "помощи", шиза. Напугала сама себя до полусмерти. Я прислонился к стене, закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Холод штукатурки немного отрезвил.
...дыши... глубже... контролируй... слабость... смерть...
"Дыши". Опять. Но в этот раз это не звучало как издевка. Это звучало как команда к действию. Инстинктивно, я сделал глубокий, медленный вдох. Пахло пылью, керосином и затхлостью. Задержал дыхание на счет "три". Выдохнул. Еще раз. Глубже. Медленнее. Сосредоточился только на этом процессе. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Мысли о долгах, о Человеке в Цилиндре (который, конечно же, уже скачет сюда), о зеркальном уродце отступили на мгновение. В голове возникла странная пустота, заполненная только ритмом дыхания. И вдруг... Стабильность: 73%. Цифра дернулась, красный оттенок чуть померк.
Я открыл глаза, пораженный. Это... сработало? Обычное контролируемое дыхание? Банальный прием, о котором читал в статьях про панические атаки? И это влияет на глючный интерфейс моей шизы?
...временное... облегчение... иллюзия...
...реальность... жестче...
– Заткнись, – прошипел я, но уже с меньшей злостью. У меня появилось оружие. Примитивное, но оружие. Контроль над дыханием = контроль над Стабильностью? Хоть что-то. Я сделал еще один глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет легкие Волконского. 73% оставалось стабильным. Не рост, но и не падение. Маленькая победа.
В дверь постучали. Не грубо, как могла бы Аграфена, а нервно, часто, словно дятел долбил по дереву клювом.
– Илья Петрович? Вы... вы принимаете? – голос за дверью, молодой, визгливый от волнения, пробивался сквозь толщу дерева.
Память Волконского (или моя шиза, имитируя ее?) выдала обрывок: «Петя. Петр Игнатьевич Мышковский. Мелкий чиновник Контрольной Палаты. Сосед по лестничной клетке. Должен мне три рубля. Боится темноты, грозы, начальства и собственной тени. Безобиден.»
– Входи! – крикнул я, стараясь вложить в голос барственную усталость и легкое раздражение, как представлял их у Волконского. Получилось скорее как "заходи, пока не передумал, надоело".