Потом – книги. Тяжелые фолианты. "История Государства Российского" Карамзина. Томики Пушкина, Лермонтова. Сборник указов. Ничего засунутого между страниц. Никаких тайников в корешках. Только пыль.
Оставался сундук. Небольшой, дубовый, с коваными уголками и простым замком. Я потянул крышку. Заперто. Конечно. Где ключ? Обыскал карманы сюртука – пусто. Осмотрел стол еще раз, пошарил под ним. Ничего. Отчаяние начало подползать снова. Стабильность: 71%. Шиза заворчала:
...сила... примени... силу... сломай... замок... топор... в кухне...
Топор? Идти на кухню к Аграфене? Просить топор, чтобы взломать сундук? Гениально. "Здравствуйте, я тут сундук сломать хочу, может, там деньги на ваш кредит лежат?" Стабильность поползла к 70%. Я отшвырнул от сундука, пнул его ногой в отчаянии. Сундук сдвинулся с места, скрипнув по полу. И под ним... что-то блеснуло? Я наклонился. Между половицами, прямо под ножкой сундука, виднелся крохотный уголок чего-то металлического. Я поддел его ногтем Волконского. Ключ! Маленький, простой, железный. Запиханный под сундук, как последняя надежда. Руки дрожали, когда я вставлял его в скважину. Щелчок. Крышка сундука поддалась.
Внутри не было денег. Не было золота. Лежала аккуратная стопка писем, перевязанная лентой. И маленький, потрепанный блокнот в кожаном переплете. Дневник? Я схватил его, чувствуя, как сердце заколотилось с новой силой. Ответы. Здесь могли быть ответы. Кто он? Почему должен? Что за "происшествие"? Я распахнул первую страницу. Четкий, убористый почерк Волконского. "Января 15-го, 1905 года. Сегодня видел ее у Казанского собора..." Любовные терзания? Не интересно. Листал дальше, пробегая глазами. Жалобы на скуку, на бедность, на глупость начальства... Потом записи стали нервнее, отрывистее. Упоминания о встречах. "Собрание у Никитина. Говорили о положении. Очень горячо..." "Сережа принес листовки. Опасный товар..." "Жандармы усилили патрули. Чувствую слежку..." Стабильность: 73%. Интерес, сосредоточенность на чтении, забытый страх – цифра росла! Чтение, погружение в информацию – еще один способ?
Я углубился в чтение, забыв на мгновение о кредиторах, шизе, о чужом теле. И тут... стук в дверь. Грубый, властный. Не Петя. Не Аграфена. Это был стук человека, который не просит, а требует.
– Илья Петрович! Откройте! Слово имею! – голос за дверью был низким, хрипловатым, незнакомым. Мужской. Не Человек в Цилиндре, но... кто?
Я замер, блокнот в руках, сердце ушло в пятки. Стабильность: 71%. Шиза взвыла:
...не открывай... молчи... притворись... мертвым...
Но было поздно. Послышался лязг ключа в замке. Дверь распахнулась.
На пороге стояла Аграфена. С лицом, как из камня. В руках – оловянная миска, из которой валил пар. И запах... пресной, разваренной овсянки. Каша. Вчерашняя.
– Кашу принесла, барин, – сказала она, ее темные глазки-изюминки пристально впились в меня, потом в блокнот у меня в руках. Взгляд был непроницаемым, но я уловил в нем тень... удовлетворения? – Кушайте, пока теплая. Силы нужны. – Она поставила миску на стол, рядом с письмом кредиторов. – Особливо коли гости беспокойные на пороге маячат, а вы... записки читаете.
Она повернулась и вышла, не закрывая дверь. За ней виднелся пустой коридор. Тот ли это стук? Или Аграфена просто использовала момент? Я стоял, сжимая дневник Волконского, глядя на дверь, потом на миску с серой, неаппетитной кашей. Пар поднимался от нее, как дух последней надежды. Силы нужны. Да. Особливо сейчас. Шаги Аграфены затихли внизу. Дверь оставалась открытой. Выход? Или вход для новой беды? Стабильность: 71%. Я сделал глубокий вдох. Пахло овсянкой, пылью и холодом открытой двери. Праздник безумия, как и предупреждала шиза, был в самом разгаре, уже мужские голоса мерещатся. И каша казалась последней мирной трапезой перед казнью.
Глава 3
Дверь оставалась открытой. Зияющий прямоугольник темного коридора казался и выходом, и ловушкой одновременно. Пар от каши в оловянной миске поднимался тонкой струйкой, смешиваясь с запахом пыли, старого дерева и моего собственного страха. Аграфена ушла, но ее последний взгляд – этот оценивающий, колючий взгляд, скользнувший с дневника в моих руках на мое лицо – висел в воздухе, как невысказанное обвинение. «Кушайте... силы нужны... особливо коли гости беспокойные на пороге маячат...» Ее слова звучали как приговор. И как предупреждение.