Солдаты сначала замялись, затем встали по-строевому перед начальством — сидеть было не положено, да и не на чем. Лейтенант коротко, по-деловому, произнёс:
— Имена, отряды, имена командиров, — после короткой паузы добавил, — и историю, как вы тут оказались.
Бран назвал имена, кивая в сторону то одного, то другого лучника, затем, после небольшой паузы повторил всё ту же, обрезанную версию правды, что и стражникам — рассказать о Морфольке, не сказав о том, что Рой подбивал их спрятаться в деревне было невозможно, но подобные вещи начальству говорить было никак нельзя. Оставалось только промолчать.
Пока Бран говорил, монах старательно, без всякой суеты, записывал в лежащую перед ним книгу, иногда перелистывая страницы, затем, опустив перо в чернильницу, странно посмотрел на Брана, задержав взгляд на заткнутой за пояс дудочке, но ничего не сказал. Огонек свечи немного заколыхался должно быть от ветра, либо от дыхания монаха, но ни он ни офицер не задали больше никаких вопросов.
– На Углежогскую их, – сказал лейтенант монаху. Тот взял отдельный лист пергамента, написал несколько фраз и отдал его Брану.
***
Таверна на Углежогской улице, получившей своё название из-за многочисленных мастерских углежогов, расположенных на ней, подобно всем остальным тавернам в кварталах бедноты, была местом неказистым – простые деревянные столы без скатертей, жесткие табуреты, разбавленное водой пиво, узкие окна. Впрочем, Рой никак не мог знать об этом: в их деревне и в соседских – таверн не было. Сидя за столом и запивая краюху пивом, мысленно он возвращался к своей прежней жизни и к тому, как неожиданно она завершилась.
…Зима закончилась, стоял апрель, и посевная вот-вот должна была начаться. Земли у них было немало на четверых – Роя, его отца и брата, тощего пацана лет двенадцати, и маленькую сестренку лет семи – но каменистые почвы родили плохо. Раздели такой участок пополам – и семья уже не прокормится. Отец говорил, что раньше урожаи были лучше, но на памяти Роя они всегда были скудны. Вся деревня состояла из десятка похожих по размеру и бедности дворов. Соседские деревни, мало отличались, кроме той, где жил рыцарь, милорд Гросхом, – три десятка дворов побогаче здешних, мельница, поставленная на небольшую речушку, и церковь.
В тот день Гросхом, в доспехе и на коне, заявился в их деревню с несколькими десятками солдат. Один из них протрубил тревогу, и крестьяне – кто из дома, кто с полей – с тревожными лицами потянулись к рыцарю и его людям. Оброк они платили по осени – зерном, свозя его к мельнице, –поэтому Гросхом никогда раньше сам не приезжал к ним. Подойдя к отряду, крестьяне стали узнавать соседей из других деревень – молодых парней, одетых в стеганные доспехи или в простенькие воинские камзолы. Предупреждая неизбежные перешёптывания меж крестьян, Гросхом громко, насквозь официальным тоном, явно цитируя по памяти указ, сказал:
– Наш герцог, достославный милорд Фридрих Готторг, был облыжно обвинен в ереси! Посему мне велено собрать отряд и двигаться в расположение армии.
После чего добавил уже обычным голосом:
– С ваших десяти дворов мне нужен один доброволец. Не кривой и не косой, ловкий с луком. Или выберите сами, но быстро, или я сам выберу.
Человек он был не злой, но насквозь практический, и, имея указ, намеревался следовать ему дословно.
Крестьяне молча переводили взгляд с рыцаря на друг друга: говорить было не о чем – на всю деревню в подходящем возрасте были только Рой и Шон, но Шон, после смерти отца, был старшим в семье. Шон хотел было что-то сказать – Рой опередил его, нетвердо произнеся:
– Я… я пойду.
Прощание было недолгим: он крепко обнял сестру, потрепал по голове брата, мало что понявших из случившегося. Отец – крепкий, ещё не старый человек, грустно смотря на него, произнёс:
– Пускай тебе повезёт.
Сборы же были ещё короче: взяв мех с водой, снеди на пару дней и мелкий скарб, он покинул дом. Несмотря на расставание и грозную речь Гросхома, возможность увидеть мир за пределами с детства знакомых деревень, пускай и в составе войска, поднимала настроение.
Уже гораздо позже, в тренировочном лагере, он услышал недосказанное Гросхомом: король обвинил герцога Готторга в ереси – а последний тут же обвинил в ней самого короля…
Сам Рой церковь посещал исправно и любил проповеди Отца Григора – доброго невысокого старичка с абсолютно седыми волосами. Часто после основной службы тот брался рассказывать детворе разные небылицы: о землях, где солнце никогда не заходит и снег никогда не тает, о диковинных зверях с жёлтыми шкурами, которые быстрее волка и сильнее медведя, о реках столь бескрайних, что от берега до берега можно плыть неделями. Чему-то Рой верил, чему-то – нет. Их церковь была небогата – витражей не было, но на стенах были красивые фрески. Иногда, если очередной малец не верил в диковинных зверей, Отец Григор показывал костлявым пальцем на фреску и говорил: “Не стали б в церкви малевать небывалое”.