Про ересь на памяти Роя он говорил лишь однажды, много лет назад, когда его мать ещё была жива. В особо суровый и неурожайный год Отец Григор прочёл проповедь о Судном дне: “…В тот год солнце пропадёт с небосклона, освященного кровавой звездой. Каждый погрязнет в ереси своей и каждый назовёт еретиком другого. Реки высохнут, зерно не взойдёт, мёртвые восстанут и обретут власть над живыми, живые будут бродить бессонно по истерзанной земле и не найдут нигде ни крова, ни покоя. Четыре Всадника поскачут с Четырех сторон света и мир утонет в пламени…”
Дети плакали, взрослые сидели с каменными лицами – эту проповедь, в отличие от остальных, он никогда больше не повторял. Не говорил он и о могуществе церкви: о многочисленных святых орденах, причастностью к которым гордились многие знатные рода, об архиепископах, одним росчерком пера меняющих судьбу стран…
Гвэл и Бран сидели за тем же столом, потягивая дешевое пиво. В городе были казармы для гарнизона, но сейчас они, как и лазареты, были полны – солдат квартировали по тавернам и домам попроще, селя по трое, а то и больше человек в комнатенку. На выданном им монахом клочке пергамента было расписано положенное довольствие, когда трактирщик попытался их обмануть, Бран довольно яростно пообещал доложить всё начальству – к удивлению Роя и Гвэла, он умел читать – выругавшись, трактирщик выдал положенное.
За соседними столами сидели похожие солдатские компании. Стоял лёгкий гомон.
Все трое были обязаны каждое утро являться к городским казармам для тренировок и дальнейших указаний. Рой и Гвэл возвращались после стрельб к полудню, Бран – приходил позже. Остаток дня проходил в таверне – выходить без веского повода, такого как сигнал общей тревоги, было запрещено. Так минуло несколько дней.
Морфольк вновь возник словно бы из ниоткуда: только что его ещё не было, и вот, он, одетый в этот раз довольно простое дворянское платье, быстро пересек залу, присев за их стол. Без доспеха было заметно, что он довольно сухопар.
– Вот и свиделись, – спокойно сказал он.
Гвэл поперхнулся пивом, Рой вытаращил глаза, у Брана было лицо человека, с трудом сдерживающего проклятия. Морфольк негромко рассмеялся:
– Пошли наверх.
В комнату Морфольк вошёл последним, плотно закрыл дверь, опустив немудренную щеколду, и немного постоял у двери, как будто прислушиваясь.
– Я буду краток, — повернувшись к солдатам, сказал он. — Мне нужно, чтобы вы сделали одну мелочь, небольшую услугу. Заплачу я щедро. Если откажетесь или не сделаете — подам рапорт начальству. Слово дворянина — против слова деревенщины. Кому из нас поверят?
Стола в комнате не было — он бросил тугой кошель с серебром на спальную лавку.
***
В тот день, когда Рой впервые вступил в бой, Морфольк был там — в лагере королевских войск, рядом с походным шатром командующего. Время от времени он смотрел в отделанную золотым узором подзорную трубу и посмеивался: всё шло по плану, победа будет за королем. Вот только победа эта ничего не даст: чтоб заманить войска герцога в ловушку пришлось пожертвовать частью своих людей, а убитых на той стороне будет не так и много — большая часть просто разбежится. Все понимали, что нужно взять Беренштадт как можно скорее.
Король был посредственным правителем, но давним и верным покровителем колдовских ковенов и тайным адептом одного из них. Много лет шли беспрестанные споры с герцогами о том, кому и в каком количестве должны идти подати. Всё это время ковены росли и множились, золото текло рекой в их тайные тигеля, рекою же текла кровь жертв — скрыть всё не мог и сам король.
Когда Архиепископ почуял нешуточную угрозу своей безопасности и вознамерился отлучить короля от церкви, объявив его еретиком, и сбежать вместе со всей свитой в одно из герцогств — король понял, что терять уже нечего. Выпустив прокламацию о мнимых и подлинных прегрешениях Архиепископа, он назначил на его пост марионетку. Новый Архиепископ тут же отлучил от церкви старого и трёх из четверых герцогов королевства; четвёртый — родной дядя короля — остался его единственным союзником. Совокупная военная сила трёх герцогов больше, чем вдвое превышала силы короля — королевский доминион не был столь велик — но инициатива была на стороне короля. Действовать нужно было быстро и решительно, прежде чем герцоги сумеют договориться и соединить свои силы.