Все вокруг притворялись, что уверены в победе, так же как ранее, возможно, притворялся и воевода Ратмир. Но все они играли на самом деле вслепую, как Финн со своими картами, полагаясь лишь на удачу. Вот только для ворлингов сбросить карты означало смерть, и потому блефовали они куда убедительнее.
Ворота дворца заскрежетали умирающим стальным зверем примерно через час, а через минуту пронзительного скрежета распахнулись полностью. Дворовые люди посыпались изнутри испуганными, полузадушенными горстями, мокрые от пота, и красные, точно варёные раки, а после вышли и остатки дружины во главе с воеводой, без оружия, но с затаённой злобой в глазах. Последними вышла местная знать: супруга великого князя с детьми, да несколько бояр, что думали ночные события пережить во дворце и сделали по итогу неудачную ставку. Держались знатные гордо, словно не на сдачу пришли, а на базар, порадовать чернь своим личным присутствием. Когда Бартл Равный поторопил одного из широкобоких бояр рукоятью меча по рёбрам, никто из ворлингов не был против.
Всего солдат во дворце оказалось, не считая самого Ратмира, оказалось восемь человек. Князь из ворот не вышел.
— Если великий князь желает обсудить условия сдачи, — Эйрик вышел навстречу воеводе, с Ондмаром Стародубом по правую руку. — Ему следует явиться лично.
— Сдаваться князь не желает, — ответил Ратмир. — Его слово остаётся кованным. Плоть, однако, оказалась не столь крепка.
Ратмир поднял руку, поднял за волосы голову седого старика. Рот у головы распахнулся, язык вывалился наружу, глаза смотрели в разные стороны, и кровь из шеи барабанила по мостовой. Заплакали княжьи дети, мать поспешила прижать их маленькие головы к подолу своего платья.
— Это князь? — спросил Браудер у Эйрика, что видел его прошлым днём.
— Выглядит похоже. Смерть искажает черты.
Было видно, как Эйрику тяжело даётся сохранять хладнокровие в словах, и сильнее прочего его подводил голос. Сам Риг заставил себя подойти ближе, всмотреться в отрубленную голову. С распахнутым ртом она будто бы кричала без звука, а разбежавшиеся в стороны глаза придавали ей вид чудовищный, безумный.
Из всех тяжело раненых лишь Трёшка сохранял способность двигаться и ходить. Его и отправили внутрь стального дворца: убедится, что дружина сдалась в полном составе, и северяне не получат удара в спину. А если раненного раба зарубят — потеря небольшая.
— Они нам голову князя показали, — заметил Йоран Младший, держа обнажённый меч на плече. — И сдались вместе с воеводой. Какие уж тут засады?
— То, что мы не можем представить, в чем заключается хитрость врага, вовсе не означает, что никакой хитрости нет, — ответил Безземельный Король, принимая оружие у воеводы. — Может быть и так, что хитрость просто хороша.
— Нет никакой хитрости, — покачал головой Ратмир. — Разумно было сложить оружие, и мы это сделали. Князь желал стоять до последнего, последним и погиб.
Приказа своего Эйрик не отменил, и Трёшка всё же пошёл неспешно, держась за раненый бок, во дворец. Шёл медленно, тяжело — Ригу даже стало его немного жалко. Вслух, впрочем, ничего не сказал — заменить раба в этом задании у него желания не было никакого, так что слова не стоили ничего, лучше промолчать.
Эйрик же продолжал рассматривать Ратмира, жестом попросив Ондмара убрать отрубленную голову с глаз долой.
— Ты, стало быть, князя укоротил? — спросил Эйрик.
— Кто-то должен был.
— Может и так. Но прочие князья тебе этого не спустят, за смерть родича плату с тебя и на краю мира взыщут.
— Это уже моя печаль, не ваша.
Трёшка вернулся с докладом, что живых людей во дворце не осталось, разве что решили они прятаться особо хитро, и искать их по шкафам да под кроватями будет делом долгим и бессмысленным. На долгие дела ни у кого времени уже не было, так что на том и порешили. Пленников быстро связали, благо ворлингам оно было не впервой, после чего сопроводили к кораблю отшельников.
Ночь на корабле тоже прошла не скучно, судя по мёртвым телам на пристани, да пятнах крови на причале. Остававшиеся на корабле Кэрита и Робин Предпоследний встретили пришедших дружинников как и подобает: угостили острой сталью, напоили своей и чужой кровью. Сам Робин, в одиночку удержавший подступы к кораблю, поймал две стрелы и простился бы с жизнью ещё до рассвета, если бы не помощь бессмертной. Сквозь боль и собственные сдавленные крики она держала в нем жизнь до самого утра, пока руки у неё не начали дрожать, пальцы сами собой гнуться в разные стороны да ломаться, точно сухой хворост, и кровавые слезы не потекли у неё из глаз. И даже тогда она продолжила бороться за жизнь имперского беглеца, пока не отплыли они от стального берега, и не смогла она вылечить его раны должным образом.