— Может быть, нам стоит прервать его страдания? — спросил Риг у смуглого раба. — Не похоже, что он чувствует себя хорошо. Или что когда-либо будет.
— Ты хотел бы, чтобы мы в случае чего прервали твои страдания? — спросил Трёшка без всякой улыбки, но Риг всё равно чувствовал, будто бы в глубине души раб Эйрика улыбается.
Вопрос, однако, был хороший. Судя по всему, Свейн Принеси испытывал сильную боль, а какие ужасы преследовали его внутри собственного разума оставалось лишь догадываться. Но смерть…
— Нет, мои страдания прерывать не надо. Я предпочту… помучиться. Мало ли что случится, прежде чем Собирательница придёт за мной.
— Но Свейна ты предлагаешь отправить к ней досрочно.
— Это благородная смерть, достойная. Я не ожидаю, что чужеземец может это понять.
— Я, может быть, вышел тёмный кожей, и родился далеко от Старой Земли, но я не чужеземец.
Трёшка сохранял невозмутимость. Риг же чувствовал сильное раздражение, хотя и понимал, что раб, по собственной прихоти таскающий на своём лице стоимость своей свободы, не имел к этому чувству никакого отношения. Навязчивый лёгкий холод, бесконечные стоны дурака Свейна, отсутствие на небе сначала солнца, а теперь луны и звёзд, невозможность спать — вот настоящие враги. Но ругаться с землёй под ногами смысла не было вовсе. А вот человек мог ответить.
— Потому что не снимаешь ошейник раба? Думаешь, это делает тебя частью нашего народа? Одним из нас?
— Нет, — Трёшка указательным пальцем дёрнул свой ошейник, нехарактерно просторный. — Потому что я говорю на северном языке. Потому что посылаю людей в Белый Край, когда злюсь, и знаю, что когда идёт снег — на улице стало тепло. Когда я думаю о смерти, то представляю людей на дне моря, а когда случается праздник, я пью до соли.
— Думаешь, если петь наши песни, то люди забудут как ты выглядишь?
— То, что при всём при этом я смуглый и волосы мои черны, то не мой недостаток. Это твоя трагедия.
— Моя трагедия?
— Я родился в далёкой стране, но куда больше северянин, чем ты.
Беседа должна была помочь выплеснуть раздражение, но Риг чувствовал, как дерзкий раб действует ему на нервы чем дальше, тем больше.
— Больше северянин? Потому что я не напиваюсь до беспамятства и не хожу грабить и убивать ради пары серебряных тарелок?
— Ты стыдишься того, что родился среди наших холодных лесов. А я горжусь тем, что я среди них вырос.
— Хотеть сделать лучше — не значит ненавидеть.
Зачем он вообще с ним спорит? И почему его так цепляют слова невольника?
— Ты хочешь жить в другой стране, но не хочешь никуда переезжать. Не сделать лучше, а сделать так, как там.
— Я хочу жить в цивилизованном обществе, и хочу своей стране процветания. А чего хочешь ты?
— Я хочу получить удар милосердия и умереть достойной смертью, если в будущем окажусь на месте Свейна. Это благородная смерть, достойная.
Это была шутка?
Улыбка всё же мелькнула на губах раба. Но он убрал её, прежде чем закончить:
— Я не ожидаю, что чужеземец может это понять.
Логичным продолжением такой беседы было бы ударить раба по лицу, может быть даже лезвием топора. Это если бы Риг был тем самым настоящим северянином, которые так нравятся Трёшке. Проблема в том, что Трёшка был собственностью Эйрика, и портить чужое имущество, а особенно то, что принадлежит сыну ярла, было не самой разумной идеей. Может быть потому раб и продолжает быть рабом? Впрочем, Риг не стал бы на него нападать в любом случае — нет в этом ничего достойного, мелочно оно и глупо. Любой северянин бы, иссякни у него слова, добавил к спору кулаки или оружие, но Риг действительно был не совсем своим даже в родном городе.
Больше они с Трёшкой не разговаривали, а вскоре раба на посту сменила Дэгни Плетунья — с ней-то уж разговора не сложишь точно. И не только благодаря её изысканному запасу слов. Мелкоглазая бродяжка без рода и племени точно была северянкой до самого дна, в том смысле, что могла и ножом своим полоснуть Ригу по горлу или лицу. За малейшую обиду, не думая, просто по принципу «сделаю, и будь что будет». Вот оно, лицо Севера. Никакого желания этому соответствовать Риг в себе не находил, и искать не собирался.
Когда же взошло невидимое солнце, Риг почувствовал странное, усталое облегчение. Первый день позади. На один день в этом проклятом месте стало меньше. Даже Свейн, все так же мычащий что-то монотонное и однообразное, не вызывал больше ненависти. Лежал себе и пучил безумные, не моргающие глаза на всех, кто собрался вокруг него, весь напряжённый, как натянутая тетива без вложенной стрелы, но в целом смирный.