Но вот корабли запомнились Ригу ярко, врезались в память. Массивные гиганты, деревянные цепи на шее у диких морей, огромные и величественные. И не столько даже сами корабли запомнились, сколько их постройка. Десятки, сотни, тысячи — неисчислимое для ребёнка количество людей, и все трудятся в каком-то им одном слышимом ритме. Общее усилие, общий труд, и вот уже моря будут покорены, а за ними и горы, и пещеры, холодные ледники и жаркие пустыни — всё подвластно человеку, когда он не один. И даже не столько сама стройка запомнилась Ригу, сколько один конкретный момент — как тянули куда-то наверх доски, перевязанные верёвкой, зацепленные канатом, натянутым как струна. Тянули высоко, к самому небу, резкими, но почти музыкальными рывками.
А потом канат оборвался, груда досок упала на землю, развалилась, разлетелась по сторонам. И вроде бы просто лопнула одна единственная верёвка, но маленький Риг тогда разревелся, прямо на плечах у отца, пальчиками своими зарываясь в его густые волосы. Лопнула всего одна единственная верёвка, но сломался весь мир: рабочие потеряли ритм, непоколебимая людская стройность сменилась крикливой суетой, а недостроенные корабли из взрослеющих гигантов превратились в обычные недоделанные вещи.
Риг нашёл белое пятно у себя на животе, чуть выше и левее пупка. Потёр — не стирается. Ущипнул посильнее, чтобы кровь прилила — всё такое же бледное. Маленькое, круглое пятнышко бледной кожи, размером с ворейскую монетку. Подарок от Мёртвой Земли. Внутри как будто что-то оборвалось, упало и рассыпалось, лопнула всего одна единственная струна.
Он не заплакал. В голове у Рига было как-то легко, точнее даже сказать пусто, и словно вдалеке мелькнула мысль, что как это странно — он не боится. Было даже немного спокойно, словно какая-то часть его заранее знала, что чем-то подобным оно и закончится, что рано или поздно его отчаянные броски на невидимую стену, что он ощущал вокруг себя, должны будут закончиться именно так. Когда живёшь с постоянно занесённым над головой топором, и наконец-то чувствуешь удар — облегчение приходит раньше, чем боль или ужас.
И по крайне мере он был не один, кто получил такую отметину — наверное, только эта мысль и помогла ему удержать рассудок. Помимо него и Эйрика, отметины нашли у себя Вэндаль, Кэрита и шаур. У Вэндаля она оказалась на спине, а девушка получила метку на бедро левой ноги. Шаур отказался говорить, где находится его метка, даже когда Эйрик приказал ему ответить. Всё, что сказал он в ответ, так это что отметина колется, как смерть.
— Я не могу свести её, — сказала Кэрита с лёгкой дрожью в голосе. — Могу контролировать всё своё тело до самых маленьких косточек и клеток столь малых, что их даже не увидеть глазами. Но это маленький кусочек коже совсем не мой. Не могу его контролировать. Не могу убрать. Не могу стереть. Я не могу… Я…
Эйрик взял сестру за руку, сжал её ладонь.
— Мы не знаем, что делают эти отметины. Скорее всего, ничего хорошего, но для страха ещё слишком рано. Мы подождём, и уже потом будем пугаться, хорошо?
Девушка неуверенно кивнула. А Эйрик продолжал говорить ей спокойные слова:
— Может, от них просто будешь икать два раза в неделю. Может быть так, что от них тебе захочется есть больше яблок. Как ты себя чувствуешь? Хочешь яблоко?
Риг стоял рядом, тоже слушал. Яблок ему не хотелось.
Когда пришло время выдвигаться, Риг был как будто в гостях внутри собственного тела. Не помнил, как поднялся, как затянул на поясе верёвку, как они вышли из города. Все мысли его были лишь о маленьком пятнышке, размером с монетку. Эйрик в крайнем случае сможет отрубить себе руку, но Риг, как и всегда, лишён возможности выбирать. От этого на душе было спокойно, но пусто.
Ингварр Пешеход
Ингварр никогда не умел ладить с детьми, даже когда сам был ребёнком. Он всегда был большим и сильным, так что его всегда боялись. Просто некоторые от страха бежали от него, а некоторые бежали к нему — силой померяться, доказать что-то самим себе и всем, кто смотрит. Потому что это север, так тут заведено. Как и Ингварр, север никогда не меняется.