Но не бывает песен про мёртвых дураков, и даже соизволь Торлейф дать ему разрешение говорить, да реши народ слушать, это лишь капля в море. Всего лишь лишний козырь в колоду ярла. И единственный возможный исход такого бунтарства — это обвинение самого Рига, изгнание обоих братьев в Белый Край.
Вот только не было сомнений, что сложись оно иначе и окажись на Ступенях сам Риг, Кнут вышел бы вперёд без раздумий, и совесть его оставалась бы чистой, как первый снег. Риг понимал это, и потому стоять смирно, и молчать ему было особенно тяжело.
Молчали и все остальные, и молчание это затягивалось. Риг пошёл вперёд, к Ступеням, отпихивая в стороны праздных зевак, медленно пробирался сквозь человеческое море. Слишком медленно.
На самом деле Риг не мог не признать определённого изящества в задумке Торлейфа. Не было сомнений, что стоило тому лишь пожелать, обмолвиться полунамеком, как в обвинительной чаше лежала бы половина всех цепей с города, если не больше. Он мог обеспечить обвинению любой перевес, добиться казни Кнута, его изгнания или даже исхода их семьи в Белый Край. Но тогда каждый смог бы увидеть его подгнившую сущность и усомниться в таком правителе.
Решением Торлейфа было обеспечить лишь небольшой перевес обвинителей над голосом Кнута, у которого сорок три звена и который, по мнению ярла, уж точно в свою защиту слово скажет. Не дурак же он молчать в такой ситуации, верно? Сорок восемь против сорока трёх в худшем случае грозит старшему сыну Бъёрга пятью ударами хлыста. Но так же и потерей цепи. Хороший способ показать пример каждому, кто дерзнёт идти против Лердвингов, но в то же время сойти за правителя милостивого и разумного.
Вот только Торлейф не знал, что значит быть достойным человеком.
Он ждал ответа, умышленно глядя лишь на толпу людей перед ним, но после затянувшейся тишины не выдержал, и всё-таки поднял голову.
— Скажешь что-нибудь, мальчик? Или ярл и жители Восточного Берега недостаточно хороши, чтобы ты снизошёл до ответа?
— Я буду говорить, — сказал Кнут. — На честном суде, когда он начнётся.
К тому моменту Риг уже почти добрался до Ступеней, но дальше народ стоял слишком плотно, и были там сплошь мужчины, по-северному гордые, из тех что переломятся, если кого вперёд пропустят. Со своего нового места Риг не мог видеть лица Торлейфа, но сидел тот спокойно и лишь огладил медленно бороду, а когда заговорил вновь, голос его оставался спокоен.
— Это говорит Кнут Белый, или же я слышу сейчас сына Бъёрга? Твой отец был человеком достойным, я горд был называть его своим другом, но уж дюже он был упрямый, не знал, когда нужно остановиться. Я говорил ему, когда наступал такой момент. И тебе я могу сказать то же самое.
— Упрямство привело его за длинный стол, Торлейф. Сделало ярлом.
— Ярлом его сделала собственная храбрость и воля случая. Упрямство привело к смерти на чужих берегах. И не был он в этом первым, и не будет последним, потому как именно этим упрямство всегда и заканчивается — смертью.
— А иные, стало быть, живут вечно?
Торлейф поморщился. Публичные пререкания с молодым воином явно не входили в его планы и не добавляли его положению солидности. Он явно терял контроль, но ещё не понял, где именно дала течь его лодка.
— Иные живут долго и в добром здравии. Думаешь, мёртвым есть дело до длинных цепей? О них и живые-то помнят лишь после еды на столе, в безопасности, когда есть крыша над головой.
Торлейф глубоко вздохнул и плотнее закутался в свою роскошную шубу. Когда он продолжил, его голос казался бесконечно уставшим:
— Цепь не стоит того, чтобы за неё умирать, уж можешь мне в этом поверить.
Кнут поднял голову, и Ригу показалось, что брат посмотрел прямо на него. Было это, конечно же, невозможным — Рига едва ли было видно из-за чужих плечей и голов, но все же он невольно постарался придать себе вид самый уверенный и достойный.
— Дело вовсе не в цепях, Торлейф, они всего лишь металл. Но моя цепь останется со мной.
Они замолчали.
Ярл отвернулся от Кнута, покачал головой.
Сорок восемь против ничего. По законам Севера…
— Тогда, сын Бъёрга, на ней тебя и повесят.
Толпа встретила новость громкими криками, и были среди них и радостные, со стороны Лердвингов, так и недовольные, числом больше, но при этом тише. Однако шло время, толпа затихала, а Кнут продолжал стоять на своём месте, неподвижный, словно статуя Одинокого Дозорного, и такой же, как статуя, невозмутимый.
— Спускайся, Кнут, — крикнул ему Вальгад с лёгкой насмешкой. — Не позорь имя отца, и не заставляй нас стаскивать тебя верёвками да тащить, точно собаку. Хочешь умирать, так умирай достойно. Суд закончился, ярл рассудил по справедливости, слово его было сказано.