Кнут сделал глубокий вдох, медленно выдохнул, и цепь на его груди прозвенела, когда он сжал её в своём кулаке. А после он произнёс свои слова так, что их нельзя было не услышать — не кричал, но говорил всем своим сердцем, и люди на площади внимали в молчании, не шевелясь.
— Ярл Торлейф забыл, что такое справедливость. Я более не вижу в нем опоры для Закона, но вижу, как он опирается на Закон, пока чаши весов наполняет не железо, но золото. Нет более честного суда на этой земле.
Он оглядел притихший народ воинов, и никто не встретился с ним взглядом.
А потом он добавил:
— Но море рассудит честно.
Глава 5
Молитва висельника
Торлейф с видимым облегчением дал своё согласие испытанию на меже, углядев в этом лёгкий выход из затруднительного положения. Не пришлось казнить прославленного воина по явному предлогу, но и забирать свои слова обратно также не пришлось — на тот момент Торлейф видел это как свою победу.
Кнут неспешно спустился и в сопровождении Элофа Солёного отправился к берегу, переговариваясь о чём-то со стариком. Весь собравшийся на площади люд немедля потянулся вслед за ними, по пути прирастая любопытствующими и медленно вбирая в себя каждого жителя города. И если на судилище пришёл хотя бы один человек от каждой семьи, то поглядеть на межевое испытание собрался, кажется, весь город. Настоящее живое море, пёстрое и гудящее. Иные выбежали из дома в первой подвернувшейся под руку одежде, кто-то захватил с собой малых детей, что даже ходить ещё не могли самостоятельно, и даже старики, шаркая, с крошками еды в седой бороде, выползли посмотреть на это зрелище. Давненько никто не просил суда открытым морем, многие его и не видели никогда, а Риг предпочёл бы не видеть и дальше.
Все обсуждали грядущее — мужчины говорили с присущей им естественной деловитостью, в то время как женщины, что юные, что седые, давали волю чувствам и домыслам. Не остались в стороне и дети, стайками облепляя растянувшееся шествие, и то пропадая в его недрах, то выстреливая шумными искорками, убегая куда-то по своим детским делам. Через некоторое время они возвращались, держа в ладошках горсточки разноцветных камней, что шли у них за звенья цепи, или же прутики, что выполняли роль меча или топора в зависимости от его формы и длины. С прутиками разыгрывали они суд поединком, и многие хотели быть Ондмаром Стародубом, но иные брали на себя роль Кнута и принимали достойную смерть. Камешками же делались ставки на исход грядущего испытания, и вскоре Риг заметил, что подобного не чураются и взрослые, используя разве что не камни, а настоящие деньги.
В Кнута верили в основном азартные, хотя их было и больше, чем ожидалось. Сам Риг чувствовал холодное презрение к этому копошению, но и осуждать их не мог — простым людям нужны их простые радости. Но всё равно мерзко.
Потребовалось немало труда, чтобы добраться до головы этого многоголосого, сотканного из человеческих тел, чудовища, распихивая преграждавших путь без лишних церемоний и не оборачиваясь, чтобы извиниться. Пустая многоголосая толпа извинений не заслуживает. К тому моменту путь их был уже практически закончен, и в воздухе чувствовался чарующий аромат открытого моря, а если напрячь слух, то за гомоном безликих голосов можно было даже расслышать спокойное пение волн и пронзительные крики чаек, не привыкших к такому массовому вторжению в их вотчину.
Риг схватил брата за плечо — догнал, успел. Но изрядно вспотел и сбил дыхание, а потому сначала сделал три глубоких вдоха, успокоился и только потом сказал громким шёпотом:
— Ты набитый камнями дурак. Я предлагал тебе возможность спокойно сбежать, а ты выбрал это?
— Вот ты где, — расплылся в улыбке Кнут. — Рад тебя видеть. Все смотрел и смотрел на людей внизу, но никак не мог тебя среди них заприметить, почти было начал беспокоиться за тебя.
— За меня беспокоился? Ты вообще заметил, что это тебя сегодня судят?
— Тебе здесь не место, Риг, — вклинился в их разговор Элоф. — Ты должен уйти.
— Закон севера дозволяет мне благословить моего единокровного брата до начала испытания и убедиться, что никто не сотворит над ним чар и не ослабит его отравой или злым словом.
— Ты трактуешь закон слишком вольно, — поморщился бывалый воин. — Старейшины…
Риг лишь отмахнулся от него, вернув всё своё внимание брату: