— Гордый, упрямый баран.
— Это такое у тебя благословение? — Кнут ухмыльнулся. — Душевно, мне нравится.
— Ты с самого начала это планировал, верно?
— Я же сказал, что утром будет суд, и что никто, даже ярл, не выше закона. Я, может, и не так умён как ты, Риг, но и я не дурак.
— Дурак, и ещё какой. Над всеми дураками конунг, дураков первый покровитель.
— Пока всё идёт как надо, — старший из братьев пожал плечами. — Торлейф дал согласие.
— Торлейф не понял твоей задумки, иначе бы просто не позволил тебе даже близко подойти к берегу. Но я тебя знаю, и то, что ты собираешься сделать — это сущее безумие.
— Я вижу это иначе.
— Значит, ты видишь это неправильно. Сделаешь, как задумал — погибнешь. Ты меня понимаешь, Кнут?
Старший брат лишь хмыкнул.
— И что в этом неправильного?
Есть что-то такое в суровых краях нашего мира, что заражает мужчин безрассудным желанием умереть. Риг лицезрел это массовое помешательство с детства. Мальчиков начинают учить обращаться с мечом, когда ростом они станут длиннее клинка, а потом на каждом дворе мужчин вдвое меньше всегда, чем женщин. Риг видел это каждый день, но всё равно не понимал. Иногда хотел быть таким же, как и они, иногда презирал их за такую глупость, и себя заодно, но понимать — никогда не понимал.
Ноги их заскользили по крупным, острым камням и стало ясно, что они пришли.
Широкое, каменистое побережье было забито мелкими рыбацкими лодчонками, уставлено сохнущими крабовыми ловушками и сетями, что нуждались в починке, а сами камни были покрыты горстками подтаявшего грязного снега, гнилых щепок, вперемешку с дерьмом многочисленных чаек да медленно гниющими водорослями. Бывалые рыбаки говорили, что к запаху привыкаешь со временем, но к своим шестнадцати годам Риг сразу же почувствовал, как просится наружу желудок, так что старался лишний раз взгляда под ноги не опускать и дышать неглубоко. Справа от идущих была небольшая пристань, на которой разгружались две изысканных каравеллы Торлейфа и одна пузатая каракка отшельников. Три этих корабля заняли все свободное место, вынуждая мелкие судёнышки налётчиков и шхуны торговцев ютиться в их тени или довольствоваться дальним берегом. По левую руку же была Позорная Скала, над которой, если хорошенько присмотреться, видна была вершина маяка, потухшая и невзрачная при дневном свете.
Народ собирался долго, и Риг успел продрогнуть до самых костей, пока неспешные вереницы растягивались вокруг них с братом широкой дугой, окружая. Пришла и Кэрита, скромно встав позади всех, сцепив руки в замок и не сводя взгляда с Кнута, пока тот, в свою очередь, и единого раза в её сторону не повернулся. На шее у девушки был массивный ошейник из закалённого стекла. Такими пользуется Последняя Стража, чтобы подавить магию у своих пленников и, по всей видимости, теперь ещё пользовался и ярл Торлейф, чтобы держать в узде старшую дочь. Довольно у него оказалось дерзости, рядить в кандалы бессмертную, но ещё удивительнее было то, что Кэрита позволила ярлу подобное. И даже после этого за спиной девушки тихо встал Робин Предпоследний, держа ладонь на эфесе меча и напряжённый слова стрела, лежащая на тетиве.
Теперь, когда магия Кэриты была задавлена стеклом, она не казалась Ригу красивой или даже привлекательной. Болезненно бледная, тощая и плоскогрудая, она будто так и не стряхнула с себя до конца переходный возраст, оставшись неуклюжей конструкцией из локтей и коленей. Как есть Щепка. Стоя так близко к воде, она дрожала от холода как осенний листок на ветру, пока жирный Эйрик не укрыл сестру своим плащом.
Народ прибывал на берег бесконечным и крайне неспешным потоком, а взбудораженные чайки всё так же голосили во всю глотку, чем только усиливали раздражение Рига. И это даже не вспоминая о проклятом мокром ветре, задувающим с каждым мгновением как будто все сильнее и настойчивее. Когда до берега наконец-то добрался ярл Торлейф и его малая дружина, Риг был почти рад их видеть. Ондмар Стародуб шёл по правую руку ярла, могучий памятник уходящим временам, и что-то вкрадчиво говорил своему господину. Торлейф не отвечал, лишь хмурился. Когда же Ондмар закончил говорить, то ярл сделал взмах рукой, и бледнокожий шаур, что шёл позади него, с поклоном удалился, направляясь непонятно куда.
Сразу за ярлом следовал Йоран Младший, под вереницей насмешливых взглядов несущий в руках массивное деревянное кресло, украшенное изысканной и сложной резьбой. Не иначе как Торлейф не простил Тиру Большая Берлога его ругательства во время суда, и решил указать многодетному ворлингу его место. Судя по тому, что в этот раз Тир хмурил свои седые брови в благородном молчании, урок им был усвоен. Сам же Йоран не сказал ни слова, пока тащил свой груз, но взглядом огрызался цепко — ни дать ни взять затравленный волк.