Риг смотрел, как волны набегают одна за другой, считал их невольно, уверенный без всякой причины, что Кнут сразу же вернётся, как только число волн перейдёт за тысячу. Торлейф вернулся в своё кресло и укутался в свои меха, а Эйрик встал по правую руку от него. Риг же продолжал стоять у берега, спиной и к ним обоим, и ко всему их народу.
Ничтожества. Жалкие, мелочные, капризные ничтожества.
Это был именно их народ — Торлейфа, Эйрика, Ондмара Стародуба и прочих подобных им. Люди прошлого, что в своей суете проморгали рассвет нового мира, не обратили внимания на растущее год от года число голодных и нищих, не заметили, как цена добычи в походах стала слишком высока. Когда Хальфсен Рыжий собирал под своим командованием сотни кланов, все видели тень от его огромного войска и каждый слышал, с каким грохотом эта большая волна разбилась о высокие имперские стены. Они получили весть о смерти Бъёрга, наречённого Солнцем Севера, величайшего ворлинга из всех, но не разглядели в том для себя предзнаменования, а только возможность наживы. И все они — и ярл, и его прихлебатели, и серая безучастная толпа, все они получат по заслугам своим, и получат сполна. В этой мысли Риг находил утешение. Весь этот грязный недалёкий сброд мог в Белый Край пойти и сдохнуть там, ему не было до этого никакого дела.
Дело ему было лишь до холодных морских волн, что шли одна за другой, и было их сначала шесть сотен, а после восемь, девять и десять. Кнут не возвращался, Риг начал считать сначала.
На третьей сотне к берегу причалила лодка.
— Плывёт, — сказал запыхавшийся Свейн и бросил весло.
Йоран же и того не сказал, и оба они вернулись в народ.
Когда счёт волн вновь дошёл до тысячи, Риг хотел начать сначала, но не смог — разум его полнился мрачными мыслями, и не было у него более сил их сдерживать.
Он остался один. После всех испытаний, принесённых жертв и рискованных решений, в конечном итоге он остался в одиночестве, когда за спиной столпилось великое множество людей. Он не может победить, и он не может уйти, вне зависимости от того, хотел он этого или нет. Больше всего на свете в этот момент Риг желал самому подняться на Ступени, и ему было даже неважно, какой повод Торлейф изыщет для этого, и какое наказание назначит после. Было сильное искушение облегчить ярлу задачу — броситься на него с топором, пусть надежда на успех и была призрачной. Но топора у Рига больше не было, а даже и сложись оно иначе — не было желания портить подобной нелепицей память о брате.
Грязная от водорослей и мелких камней вода продолжала прибывать к берегу и отступать, оставляя после себя грязь и мелкую морскую шелуху. Неизменная, постоянная. Люди меж тем расходились, и хоть Риг не оборачивался, но слышал их шаги и удаляющиеся голоса. И хотя сам он продрог до самого основания своей души, не чувствуя лица и пальцев на ногах, присоединяться к ним не собирался. В его молчаливом дозоре не было смысла или какого-то разумного плана, но казалось, что уйди он сейчас и свершится непоправимое предательство, убийство, словно само его присутствие могло что-то изменить, придать брату сил каким-то неизвестным, божественным способом.
В какой-то момент он впал в некое подобие транса, отрешившись от всего: и от боли в уставших ногах, и от холода, и от изнывающего без еды желудка. Даже в голове его уже не осталось никаких связных мыслей, а только одно лишь желание, ставшее целью — стоять на берегу моря, всматриваясь в далёкие волны. Поэтому и не сразу очнулся он, не сразу ожил телом и мыслями, когда Ондмар провозгласил на весь берег:
— Вижу его! Плывёт! Не признал Моребород паршивца!
До боли напрягая глаза, Риг высматривал брата среди однообразия моря и не видел его, как не видели и прочие люди. Но Ондмар Стародуб своё слово сказал, забирать обратно не собирался, и было этого достаточно.
— Вон он, — крикнул один, указывая вперёд, и все взгляды устремились по направлению его пальца.
А потом весь берег затопило причудливой радостью, словно и не эти люди молча провожали Кнута сначала на Ступени, а после и за межевую линию. Риг, впрочем, забыл про них в одно мгновение.
Он увидел его, живого, уже довольно близко к берегу. Кнут приближался к ним медленно, и даже с такого расстояния было видно, что просто оставаться на плаву стоит ему великих усилий, не говоря уже про необходимость плыть к берегу, но он приближался. И люди кричали ему слова одобрения, и Риг кричал среди них.
Кнут стал тем, кто прошёл испытание на меже, не снимая цепи, первым среди людей, и весьма вероятно, что последним. Когда до берега ему оставалось совсем немного, когда мог он уже ощупать ногами острое береговое дно, Ондмар Стародуб бросился в воду, не снимая своих одежд и не испрашивая чьего-либо разрешения, и Риг последовал за ним через два мгновения. Равнитель Вальгад пробовал возвысить свой голос, но заглушен был радостным криком толпы, а после и поднятой рукой ярла Торлейфа.