— Она славная, и у неё большое сердце. Но она чтит закон.
— А ещё сегодня утром я понял, что случиться может всякое.
Кнут тяжело вздохнул.
— Куда ты, туда и я, ты же знаешь.
— И твоё ворчание вместе с нами?
— Слушай, вокруг нас дураков с горячими головами живёт порядочно, но ни один из них не пытался пробраться сюда. И на то есть причины.
— Никто из этих дураков не заключал сделку с безземельным Королём.
— Всё или ничего, я понял, — Кнут сплюнул на левую сторону, где сквозь снег виднелись очертания города. — То есть, теперь мы наёмники? Отец, должно быть, сейчас рвёт и мечет на другой стороне, не иначе как большой шторм грядёт на наши головы.
— То-то отец никогда не сражался, и чужие приказы не слушал.
— Он желал видеть тебя во главе длинного стола, а не готовым лить кровь за чужие деньги. И уж точно не спящим на дне моря за чужие интересы. Он бы не одобрил.
— Отец мёртв, — сказал Риг, и сам удивился, как резко прозвучали эти простые слова. — Его желания — это очень большой топор, которым мне никогда не хватит сил замахнуться, и который он отдал мне, не спросив.
— Слова иноземца.
— Мои слова. Я, именно я, уже до смерти устал таскать этот топор на себе.
Дальше какое-то время шли молча, скрипели снегом. Странно, что вот вроде детство уже позади, а всё равно когда снег такой талый да липкий, на душе немного светлее становится. Ну, пока не вспомнишь куда ты по этому снегу идёшь, конечно.
— Так давай уедем! — Кнут внезапно нарушил молчание. — Хочешь всё бросить? Давай! В Край иноземца-короля, в Край отца и все, чего он добился. В Край наш дом, наш народ, наше наследие — мы просто уедем, коли на это у тебя душа лежит.
В голосе Кнута слышалось явное раздражение — то были не его желания, просто злость. Северянину место на севере, а Кнут был самым северным человеком из возможных. Но Риг знал, что если он скажет уезжать, то брат скрипнёт зубами, но поедет. Просто меч, а не человек — прямой, тяжёлый и сделанный из металла. Меч его отца.
— Мы не можем уехать. Торлейф не даст нам дороги, не рискнёт беспокойно спать по ночам в ожидании нашего возвращения.
Шаги за спиной прекратились. Риг тоже остановился.
— Значит, ты действительно думал об этом?
— Я думал о многих вещах, — сказал Риг, не оборачиваясь. — Это то, в чем я должен быть хорош, верно? Именно так все и говорили, и теперь это то, что я делаю.
Подняв голову, Риг посмотрел наверх. Середина пути.
— Сначала я думал, что нам нужно пережить зиму, состричь золото с наших овец и им подкрепить наши справедливые притязания. А когда она умерла от голода, я думал броситься вниз с Позорной скалы. После я думал, что если сделаю это, то её смерть не будет иметь смысла, и в итоге увидел, как ты поднимаешься на Ступени, а потом идёшь тонуть под тяжестью своей цепи.
Риг пошёл дальше.
— Думал я очень много. Но полагаю, в конечном счёте, я просто не так уж и умён.
— Это не твоя вина, что так вышло… Она хотела… — за спиной заскрипели шаги. — Ты не мог знать, что так будет. Никто не знает будущего.
— Но предположить было не сложно. Зима была суровой, мы жили впроголодь, и я не знаю чего ещё, на самом деле, здесь можно было ожидать. Я пробовал винить в этом Торлейфа, но правда в том, что последнее слово было за мной.
Тяжёлая рука старшего брата легла Ригу на плечо.
— Последнее решение было за ней. Не бери на себя слишком много, маленький выскочка, каждый из нас сам решил держаться до последнего. И Всеотец знает, она была самая упрямая среди нас.
— Да уж, — постарался улыбнуться Риг. — Торлейфу знатно повезло, что это не я поцеловал дно раньше всех, а то бы с неё сталось спихнуть его массивную тушу ещё до начала весны.
— Он всегда был везучим. Ему пришлось жить в доме с толпой Лердвингов, пока мы жили в доме, где буйствовала наша сестра.
— Везучий мерзавец.
Они слегка посмеялись этой их старой, затёртой до дыр, шутке, ведь именно так и поступают настоящие ворлинги: смеются в лицо смерти, проклинают собственных жадных богов, сражаются до последнего. И не оборачиваются, не показывают брату лицо и глаза.
Кнут поравнялся с младшим братом, хлопнул его по спине.
— Куда ты, туда и я, Риг. Как обычно.
— Прямо к победе, стало быть.
— Прямо к победе, — улыбнулся Кнут. — Вот только давай все же убавим голоса и притворимся, что у нас и правда есть шанс победить. Мы уже почти добрались до вершины.
— И при этом не встретили ни одного охранника.
— Кому вообще придёт в голову, что Кэрите нужна охрана?
Первого охранника они встретили буквально через десяток шагов, едва не споткнувшись об его неподвижное тело. Старик, что ещё утром нёс знамя бессмертной. Теперь он лежал с лицом бледным да глазами закрытыми, и выглядел так, будто заснул на посту и не заметил, как его укутало снегом. Вот только любой и с первого взгляда смог бы сказать, что старик вовсе не спит. Есть что-то такое у каждого мертвеца, что-то неестественное и даже чужое в выражении лица, в его позе, в абсолютной неподвижности, что никогда не даст спутать его со спящими. Мёртвые — первое доказательство существования души, так как по ним сразу видно её отсутствие.