Риг посмотрел на Эйрика, но лицо у того было каменное. Впрочем, взгляда от мёртвых тел он не отводил.
Должно было сказать несколько слов над погибшими, но никто из города не знал их или не желал признавать с ними позорного родства. Единственными, кто знал их достаточно близко, были другие блаженные, но они едва ли могли держать достойную речь, или хоть пару слов вместе связать. Так что так они и лежали, пока все обходили их стороной. Кэрита дёрнулась, было, подойти к ним и сказать что-нибудь, но Кнут схватил её тонкую руку, удержал на месте.
— Не стоит, — сказал он. — Будет лучше не напоминать никому о том, что ты здесь и собираешься отплыть вместе с нами.
Она посмотрела на его широкую, крепкую ладонь, державшую её предплечье, подняла голову и встретилась с Кнутом глазами. Ригу показалось на мгновение, что лицо Кэриты покраснело, но оно, конечно же, оставалось прежним, и Кнут, помедлив мгновение, медленно разжал пальцы, отпустил её.
В конечном счёте Трёшка вышел к убитым, и держал над ними слово. Не признался в убийстве, конечно же, и не сказал ни слова о самих погибших, но рассказал о том, как Всеотец, не имея более возможности быть рядом со своими детьми, обнял самых достойных среди них на прощание. И те, ослеплённые любовью создателя, не могли более выражать других чувств, и не осталось в них места корысти или себялюбию. Так они стали его глазами, чтобы наблюдать за миром и дать знать Создателю, как обращаемся мы со слабыми и нуждающимися. Стали они его руками, чтобы заботиться о бессмертных слугах его. Стали они сердцем его, чтобы напоминать людям о любви.
Никто особо не слушал, но хорошо, что хоть кто-то последнее слово сказал. Сам Трёшка стоял подле мёртвых, склонив голову в молчаливом почтении, как положено, и Риг встал рядом с ним.
— Неплохая была речь, — сказал Риг рабу, когда убедился, что никто не слушает их разговор. — Правда, видел одного из таких блаженных среди своих сверстников, пока того на Холмы не забрали, так тот явно больше чувств ведал, чем одну лишь любовь. Жестокий был мальчишка, и злобный до ужаса, благо что безмозглым уродился, иначе многим бы пришлось нелегко. Но речь была хорошей, особенно для убийцы.
— Если мечом убьют человека, ты будешь обвинять меч, или того, кто его держал?
— Я пока ещё не видел меча, способного разговаривать.
Чуть позже Бешеный Нос встал рядом с ними. Он так же склонил голову, и так же молчал, пока Трёшка не сказал «довольно будет» и не вернулся на своё место, подле Эйрика.
И вот когда все приготовления были окончены, и Риг, среди всех прочих, уже двигался к сходням, появился последний воин в дружине Эйрика. Бездомный Стрик явился на пристань пьяный вусмерть, грязный как свинья, без рубахи, и не мог даже двух слов связать, лишь издавал нечленораздельные звуки да рычал на попытки схватить его за руки. Шатало его изрядно, но он продолжал своё движение к кораблю, каким-то чудом сохраняя равновесие. Эйрик приблизился к нему, спросил что-то, по всей видимости, про одежду и оружие, так как в ответ старик лишь пожал плечами. Тогда Эйрик скомандовал Дэгни затащить это пьяное ничтожество на корабль, что та и сделала, заломив рычащему Стрику руки за спину. Свейн Принеси, подбежавший к ним, помог девушке, хотя помощь ей особо и не требовалась, и вдвоём они довольно быстро смогли увести бродягу на корабль, пока Эйрик искал тому оружие и приличную одежду.
— Похоже, у Эйрика было совсем не густо с добровольцами, раз он в итоге взял это, — заметил Риг.
— Кто знает, — ответил Кнут. — Стрик уже несколько лет живёт один, большую часть года скитаясь по лесам и выживая своими силами. Такой человек может пригодиться в месте, где выживать непросто.
— Какая польза может быть от сварливого бродяги?
— Он не всегда был… таким. Пока он не сжёг свой дом и не ушёл в леса от своей семьи, Стрика тридцать лет звали Железнобоким.
— Умел хорошо держать удар?
— Умел их не получать. За множество походов он так ни разу и не получил даже царапины, и ты, наверное, слишком был мал, чтобы помнить, но это Стрика когда-то почитали лучшим воином на Восточном Берегу.
Риг с сомнением посмотрел вслед пьяному ничтожеству, что только что втащили на корабль.
— И чего он тогда побирается и живёт, точно дикий? Учил бы молодых как сражаться, бед бы не знал.