— Ему стоило подумать об этом до того, как умирать в набеге на имперский порт, — сказал он, поднявшись. — Пойду прогуляюсь.
— Конечно, — сказал Кнут и зачерпнул своей ложкой большую порцию рагу. — Конечно, Риг.
Корабль отшельников создавался в своё время для дальних плаваний, был относительно велик, но это всё же не город. До этого похода Риг часто мог найти уединённое место, чтобы побыть в одиночестве, теперь же он как никогда явственно ощущал, как давит на него постоянное присутствие других людей. Он изголодался по одиночеству. И самое одинокое место на корабле было подле Безземельного Короля.
Капитан наёмников встретил его неласковым взглядом и со вздохом отложил свою книгу, которую только за это плавание читал уже второй раз.
— Я не ищу компании, мальчик, и в особенности компании матроса.
— А я и не матрос, — ответил Риг, усаживаясь поблизости.
— Ты определённо выглядишь как матрос, и работаешь в последние дни матросом. Запах, надо заметить, тоже соответствует.
— Я пытался быть матросом. Пытался быть одним из них.
Король фыркнул.
— Ты никогда не будешь одним из них, и неважно как долго и как сильно ты будешь стараться.
— Говорите со стороны опыта?
— Говорю со стороны здравого смысла. Лжецов могут и полюбить, почему нет, но никто и никогда не будет их уважать.
— А если я сейчас откажусь от своего слова и не буду больше работать? Тогда они станут уважать меня?
Главарь наёмников вздохнул и впервые с начала их беседы поднял взгляд от своей книги:
— Отступивших от своего слова, слабых — их не уважают также. Но ты сам загнал себя в этот угол, мальчик, и не стоит ожидать, что я вытащу тебя из него одним мудрым советом.
— Но совет у вас всё равно же есть?
— Скорее наблюдение. Ты можешь продолжать работать матросом, если хочешь, и они будут презирать тебя, как лицемера, или же можешь предать своё слово и отказаться от работы, чтобы они презирали тебя как лжеца.
— Кажется, оба варианта ведут к одному исходу.
— Так и есть. Однако во втором случае есть шанс, что пахнуть от тебя будет получше.
На этих словах Браудер вновь раскрыл свою книгу, всем своим видом давая понять, что разговор их только что был закончен. Наглядный пример того, что называть его союзником было бы крайне опрометчиво.
Мёртвый Дикарь Синдри
Синдри потянулся и неспешной походкой вышел на палубу, подставляя лицо мокрому ветру. Темнело, собирался с силами знатный дождь, и большая часть жителей старого корабля спешила укрыться в его деревянных внутренностях. А значит пришло хорошее время для разговора.
Медленно проведя рукой по мокрой мачте, он полушёпотом поздоровался:
— Здравствуй, славный ты маленький кораблик, здравствуй, большой дом, хранитель чудес и нашей памяти, самой нашей жизни и всего, что мы есть и будем. Даже после того, как жители морские пожрут наши тела, а волны съедят саму нашу память. Здравствуй.
Пара ближайших матросов поспешила закончить свои дела и удалиться, избегая смотреть Синдри в глаза. Он прожил с ними бок о бок столько лет, а всё равно оставался для них чужим. Делил с ними рыбу и хлеб, охранял их сны и доверял им стеречь его бессонные ночи, держал топор и держал кубок на этой палубе. А всё равно оставался чужим. Стал отцом многих из них, убивал за них, дарил жизнь ради них, но это не меняло сути — он был им чужой. Он родился не здесь.
Он умер там, где многие умирали, но был единственным, кто там переродился. Носил с собой страшную правду, и люди вокруг это чувствовали, как запах. Синдри тоже чувствовал — запах был нездешний, холодный запах. Так пахнут младенцы, только наоборот.
Земельщики берегли вторые имена, чахли над ними, точно бессмертные над своим златом, были жадными до вторых имён. Но его они нарекли Мёртвым Дикарём. Пожалуй, не могли не наречь, уж больно им было бы страшно вдыхать его новый запах, чувствовать и знать, что он здесь чужой, и не дать ему имени. Чужое без имени страшно невыразимо, наречённое же можно увидеть и примириться.
Мёртвый Дикарь Синдри — это был он? Его тень на палубе в солнечный день — это он?
— Моя тень это Мертвый Дикарь Синдри.
Да, так звучит правильно.
Мокрой от дождя щекой он прижался к мокрой от дождя мачте, приложил ухо и послушал голос корабля. Старый голос, уставший, и ещё один, ещё более старый. Голос его старого корабля, дрожащий в тех остатках, что забрали с мёртвого берега, вместе с остатками маленького Синдри. Другие назвали бы их обломками, но Синдри предпочитал говорить «остатки». Да, остатки — это звучит правильно.