Но все имеет начало и конец. Хотеть можно многого, о многом можно молиться, но того, что должно быть, не в силах отменить никто. Кровь бежит по венам, в голове рождаются мысли, в груди бьется сердце, легкие наполняются воздухом, нос и рот вдыхают и выдыхают. Это также естественно, как восход и закат солнца, как восход и закат луны, как прилив и отлив и многое другое, что определено не нами, свыше.
Лев пролил много слез, но недостаточно, чтобы отменить свою судьбу, что была переписана иным существом, что на правах хозяина вторгся в его жизнь. Оно было короче, чем минутное затмение, но перекроило всю его жизнь. Краткие отголоски уже мелькали перед ним, но они были ничем по сравнению с тем, что ждало его впереди.
Все чаще он ловил себя на том, что сидит и смотрит на луну. Но воспоминания о том, как он оказался перед домом, отсутствовали. В голове было пусто, он не знал, что именно сподвигло его придти, сесть и смотреть. Он не понимал своего странного влечения, пытался всячески отгородиться. Но это было бесполезно. По мере роста луны, он все чаще оказывался на улице, сидящим на траве, обняв коленки и глядя на мерцающую таинственным бледным цветом луну.
Дни и ночи слились. Он больше не различал их. Днем он бредил, а ночью жил. Но жизнь его была полна крови и боли. Он почти привык к ним. Он видел тени, но не людей. Он больше не боялся боли и страданий, что пропитывали каждое его видение. И он почти свыкся. Привыкнуть можно ко всему, особенно к тому, к чему тянешься сам. И сколько бы Лев себя не обманывал, ему нравилось то, что он чувствовал, то, что видел. Он был другим во сне. Он видел, как расширялись зрачки, как вытягивались зубы из под губ и когти из пальцев, когда он видел и чувствовал кровь. Когда он видел и чувствовал смерть. И он хотел быть ее частью. Он хотел быть ее причиной.
Он кричал во сне, поначалу он пытался бороться, и кричал от слабости и глупости, но потом все изменилось. И он начал кричать от удовольствия, начал кричать, знаменуя победу. Когда его клыки, что оттягивали губы, окрашивались кровавой пеной. Если бы был чуть старше, то решил бы, что это сродни оргазму, но во стократ сильнее, мощнее, приятнее.
Он ненавидел себя каждое утро за слабость, за удовлетворение, за ненасытность. Он хотел этого, он мечтал, что однажды то, что приходит во снах, сбудется в жизни одной половиной своей души. Но человеческая сущность запрещала и держала зверя в рамках.
Пока однажды луна не воссияла в полную силу. Полная круглая, привлекательная, манящая, бледно-желтое светило с темными пятнами, переворачивающая саму суть.
III
Мыслей в большой голове с треугольными торчащими в небо ушами не было. Только запахи, только следы, необычно резкие цвета. Ночь далеко не так темна, как многим кажется. И одинокий неволк видел ее совсем иначе. Для него она была полна красок и запахов. Голова слегка закружилась с непривычки. А нос уже гнал то в одну, то в другую сторону, исправно рассказывая, кто, где прячется. Лапы нетерпеливо приминали траву, и он решил больше не сопротивляться. Резко стартанув с места, он понесся так быстро, как только мог. Пьянея от скорости, от пролетавших мимо веток и кустов, от бившего в морду и мягко обтекающего по бокам, вздымая даже самые короткие шерстинки ветра. Если бы он мог смеяться, то сделал бы это. Сумасшедший, полный чувств смех исторгся бы из горла и рвал его до тех пор, пока он не начал сипеть. Но это, увы, было невозможно. Если бы звериные губы были способны растягиваться в улыбке как человеческие, то он уже сделал бы это. Он улыбался бы как сумасшедший до тех пор, пока края губ не треснули и не полетели с них сверкающие в свете полной луны уже неживые капельки куда-то за спину. Неволку был доступен лишь один способ выражения своих чувств, и он не замедлили им воспользоваться. Вой, исторгнутый из глубины его естества, опьяненного свободой, прокатился по горлу и вырвался на волю, взметнулся к небесам и разлетелся в разные стороны. Не дав утихнуть первому, он исторг новый. И еще и еще раз. Полет стрелы над полем, едва касаясь лапами земли, парение, как будто за спиной делают мощные рывки могучие крылья, и счастье, что затопило его и рвалось из него снова и снова.