И, наконец, пришло время, когда все приготовления закончились, все наставления и советы были даны, и задерживаться дальше не имело смысла. Лев смирился с тем, что ему действительно придется уйти. Он все время привыкал к этой мысли, не зная, что за ней последует там, на воле. Его звериной сущности все время казалось, что он заперт, закрыт, несвободен. Этому способствовала и клетка, в которой он встречал каждое полнолуние, которое уже больше не было кровавым. Сэда объяснила ему, что кровавая луна встает только тогда, когда в мир приходит ее новый служитель, ее новый раб, когда на пыльную землю опускался на все четыре лапы новый зверь. Она рождается вместе с ним, освещая его первые шаги на пути в этом мире.
Он не стал прощаться с Сэдой. Все слова прощания и благословения уже были произнесены и не раз. Однажды он просто собрал свои вещи и тихо покинул дом на рассвете, пока мерное дыхание спящей женщины не прекратилось, возвещая о ее пробуждении. Единственное, что позволил себе Лев перед уходом, это навестить дом Агнии. Он знал, что не увидит ее там. Но все же хотел напоследок взглянуть на него. Встав в отдалении, по пояс скрытый круто вздымавшимся пригорком, он просто стоял и смотрел на тихий неосвещенный дом. А потом дверь резко распахнулась и на пороге появилась девушка в белоснежном ночном платье почти до пят. Ее длинные черные волосы развевались позади, никак не мешая ветру забавляться с новой великолепной игрушкой. Он узнал ее. Маара стояла на пороге и смотрела точно в его сторону, хотя он был уверен, что это практически невозможно. Он был слишком далеко и под прикрытием золотисто-багряного леса. Но, однако, он был уверен, она знает, что он там. И ни на секунду не сомневался, что Маара знала, и кто именно наблюдает за домом. Иначе не выбежала бы этим ранним прохладным утром на порог. По телу пробежали мурашки. Лев перехватил покрепче собранные Сэдой вещи и тихой тенью скользнул вглубь леса, не потревожив ни единой ветки.
Первое полнолуние вне стен, вне чьего-то дурно пахнущего дома. Каждое превращение давалось болью и кровью, но всегда находились те, кто готов был заплатить за его кровь своей. А потом боль прошла. Стало легко, мир изменился. Он не стал другим, но заиграл иными красками. Его сознание изменилось, как и он сам. Он больше не чувствовал боли, горечи, разочарования, слабости. В его теле и в его душе, если она еще существовала, не было место слабости. У него не осталось никаких воспоминаний, кроме последних обрывочных. Зачем ему воспоминания. Он будет жить только этой ночью, этой минутой. Он не будет думать о том, что было, нет, не нужно. Бессмысленно. Все мысли сосредоточены лишь на том, что будет сейчас. Куда он побежит, что он сделает, кого убьет, чья кровь прольется в его глотку, и чья теплая плоть станет его пищей. Легкий рык стал зарождаться в глубине тела, рык довольного зверя в предвкушении охоты, рык голодного зверя. Он как зачарованный смотрел вперед, стремясь не увидеть, о нет, почуять. И вот уши слегка дернулись, пасть приоткрылась, являя миру острые лезвия клыков, а шерсть на загривке встала дыбом. В следующую секунду он стал свободным, он отпустил себя, яростно и радостно возвестив миру о себе, о восхождении нового зверя, что начинает свой путь.
IV
II
Был последний месяц зимы. В воздухе разливалось предчувствие весны и обещание тепла, но заморозки лютовали, не желая уступать, сменяя это на легкую изморозь и зябкий ветер. Особенно погода портилась под вечер. Потому не было ничего странного, что все, кто не мог похвастаться наличием теплого домашнего очага собирались в корчмах и тавернах, дабы в тепле, уюте и компании скоротать вечерок и просадить пару монет.
Дверь растворилась с шумом, впуская в помещение человека и порыв ветра, протащившего поземку по засаленному деревянному полу. Огонь в камине рассержено вспыхнул, словно обругав нового посетителя за необдуманность и медлительность. Несколько взглядов прошлись по нему, окатив разнообразием чувств от смущения и раздражения до равнодушия. Но ему было все равно. Уже не впервые он появлялся в таком месте. Его голова была опущена и спрятана в глубине капюшона. Он прошел к стойке, ни на кого не глядя. Что-то шепнув хозяину и опустив на деревянную стойку, пестревшую щелями ладонь, он развернулся и занял дальний столик в углу, что делал каждый вечер уже на протяжении почти месяца. Не прошло и десяти минут как дородная немолодая служанка поставила перед ним заказанный кувшин с мутноватым пойлом и тарелку с черствым хлебом. Она уже знала, что он не интересуется женщинами и не дает лишних монет, потому ретировалась сразу же после выполнения заказа, даже не бросив ни одного шаловливо-сального взгляда в его сторону. Не столько от знания, сколько из страха. Она помнила слишком хорошо, как попробовала сделать это в первый раз, когда только этот человек объявился у них, он не произнес ни слова, лишь из глубины капюшона на нее сверкнули светло-зеленые, цвета первой травы глаза. Она не смогла объяснить, почему от этого взгляда у нее перехватило дыхание и показалось, что еще секунда и на нее бросятся все демоны ада и разорвут на сотни кусочков. С тех пор она не без опасения, которое не могла объяснить даже себе, это было на уровне подсознания, интуиция кричала рядом с ним: "Беги! Спасайся!", подходила к столику, что негласно закрепился за ним, ибо странное впечатление он произвел не только на нее, но и завсегдатаев, что однажды решили разобраться, что за новичок стал захаживать в их харчевню. Еще один взгляд был брошен на забияку, что своими волосатыми руками уперся в столешницу, несколько томительных секунд, и тот отвалил к компании друзей в несколько ошалелом состоянии, а на все вопросы лишь отмахивался. И не раз те, кто удостаивался этого пристального сияющего из темноты зеленого огня глаз, просыпались по ночам от ужаса, что с тех пор приходил к ним во снах.