- Я исчезну ненадолго, мне нужно повидаться с отцом. Потом я приду за тобой, и мы поговорим. Так, как ты и хотела. Я скажу все, что нужно, отвечу на любые твои вопросы. Поняла меня?
- Да, - голос был больше похож на писк.
- Иди, - Лев выпустил ее.
Он стоял и ждал. Просто смотрел, как Агния идет к двери, берется за ручку и открывает ее. Девушка оглянулась перед тем, как войти в дом и увидела, что его взгляд вновь переменился. Он был задумчивым и не таким грозным, но легче ей не стало. Она теперь знала, каким он может быть. И скользнула в прохладу дома, аккуратно затворив за собой дверь.
Зверь, что до полнолуния дремлет, начинает просыпаться и ворочаться незадолго до восхода ночного светила. Он присматривается и ищет. Он заранее выбирает того, кто станет его жертвой. Чью кровь он захочет ощутить на клыках. Проблема Льва была в том, что за несколько дней до полнолуния начиналась частичная трансформация. Она могла происходить по его желанию или по желанию зверя, когда он возбуждался. И сейчас он был возбужден. Запах крови, пускай уже остывшей и холодной, что источало тело Соррэ, вполне хватило для этого. Клыки резали губу в стремлении прорваться наружу, а когти прочертили борозды на коже ладоней. Его глаза стали меняться, а кое-где участился волосяной покров, стал жестче, напоминая шерсть. Лев усилием воли загнал все обратно под кожу.
'Не время волк, еще не пришло твое время. Ты возьмешь свое, но позже', - прорычал он.
Сейчас он несся по лесу, стремясь выпустить пар, избавляясь от дурных мыслей, запахов и чувств. Его зверь успокоился не благодаря его увещеваниям, а потому что страх быть раскрытым частично передался и ему. Он поник головой, но лишь на время, и они оба это прекрасно понимали. Зверь давал ему время разобраться. И сделать это было просто необходимо. Лев не тешил себя иллюзией, что раз отец не раскрыл его там же у второго трупа, то он не сделает этого позже. Слишком сильна была его ненависть и обида. Он считал, что зверь в лице сына виноват во всех бедах и в том, что он остался совсем один, потеряв всех, кто был дорог. Даже ни секунды, не думая о том, что это все лишь его рук дело. Он видел взгляд отца, и понял, что тот означает. И потому необходимо было поговорить и без свидетелей. Но не сейчас. Лев был слишком взбудоражен и возбужден, в таком состоянии он мог запросто убить отца. Одним быстрым, неуловим движением он был способен отправить его на встречу с предками. Представить на суд матери и брата раньше времени. А ведь он еще не до конца искупил своими земными мучениями все то зло и боль, что причинил.
Лев почувствовал перемену погоды, раньше, чем наползла мерзкая темная туча, наполненная капельками влаги. Застыв на берегу злосчастного озера, что он уже ненавидел всеми фибрами своей звериной души, заставил себя успокоиться. Убаюкивая зверя, он пытался заглушить проснувшуюся раньше времени жажду крови и убийства. Он пошел на сделку, пообещал того, кого обещать было нельзя. Лишь после этого зверь уснул, предоставляя ему полную свободу действий, что не повлечет необратимых последствий.
'Ты получишь ее, клянусь, ее кровь отравит нам язык и горло', - усмехнулся Лев, покидая негостеприимный берег разволновавшегося перед непогодой озера и направляясь обратно к деревне.
Запах спиртного, давно немытого тела и застарелого пота ударили в нос, когда Лев открыл дверь отцовского дома. Мужчина поморщился, переборов острое желание вылететь прочь. Лишь оставил дверь открытой. Прохлада и свежий воздух ворвались в дом, выметая все прочие запахи, наполняя дом свежестью. Капли начавшего моросить и пока мелкого дождя, косо бившие по земле и по случайным прохожим, оставляли свои отметины на деревянном полу, закатываясь в узкие щели.
Отец нашелся тут же. Он спал, положив руки и голову на стол, кончиками пальцев касаясь почти пустой бутылки с мутноватой жидкостью. Лев прошел внутрь и пристроился с другой стороны стола. Мужчина смотрел на отца, разминая в руке подхваченный со стола мякиш хлеба, что, вероятно, служил еще недавно закуской. И не было в его взгляде ни ненависти, ни злобы, ни яростного иссушающего желания отомстить. Лишь отстраненная задумчивость.
Он вспоминал события до превращения, свою, как ему казалось, счастливую и беззаботную жизнь. Он никогда не вмешивался в отношения родителей, не пытался взвешивать и оценивать их поступки, узнавать, как у других с этим. Он всегда считал, что все решения отца истинно правильные и не смел ему перечить. Он любил его, жаждал ласки и похвалы, признания, как и каждый мальчик. Мать он тоже любил, но не так, иначе. А потом все изменилось, все сгорело вмиг, как вспыхнувшая сухая хворостина. Он узнал о наличии у него бабушки, брат умер у него на груди, пускай он и не видел этого, отказ от него семьи. Они не просто отказались от него, а выбросили без объяснений.