В который раз, кляня себя за беспечность, он бросился прочь из разгромленного дома. Стремясь растворить запах, чтоб ветер смыл его с кожи, унес с собой, развеяв до пологого исчезновения, он мчался вперед. Было только одно место, где он мог и желал получить кое-какие ответы. Тем более разговор был не закончен.
Неприятное чувство дежавю царапнуло его, еще сильнее давая разрастись тревоге. И запах мертвого тела, мертвечины. Возле его старого жилища, в котором провел он свое счастливое детство, стояло несколько соседей из близстоящих домов, одновременно с ним подтянулась еще парочка. Лев стрелой метнулся к открытым дверям, опережая всех, и тут же отшатнулся. Прислонившись спиной к двери и пряча лицо в ладонях. Вчера он готов был придушить отца собственными руками, возможно, именно этого старик и добивался, позволяя срываться с языка всем тем ужасным вещам. Лев давно растерял все сыновние чувства, в его душе на слове 'отец' топталась только тоска, быстро сменившаяся раздражением, но потом и оно пропало, затопив равнодушием. Забыть, вычеркнуть, вырвать из сердца, не вспоминать и не думать. Вот, что тревожило его. Зов стал тише еще на один голос. И это был голос отца. Он исчез, растаял как предрассветная дымка. Последний отзвук в душе сына и последний выдох отца совпали, а он спал. Все проспал. Опять его не было рядом, и не смог помочь, предотвратить, исправить. Но тут же сам себе задал вопрос: 'А стал бы предотвращать?' Ведь это был осознанный выбор, может это старик посчитал достойной платой за все то зло, что причинил, или просто не мог дальше ходить по земле, просыпаться и просто дышать тогда, как жена и старший сын давно преданы земле, а младшего довел до того, что тот готов был самолично помочь ему отправится на тот свет.
'Нет, конечно, нет'.
Лев открыл глаза и вновь взглянул на висевшее на толстой, небрежно свитой веревке, что одним концом крепилась к балке на потолке, а вторым с удушающей нежностью свернулась кольцом вокруг посиневшей шеи, тело, что еще вчера было живым отцом Марса и Льва. Его выпученные глаза смотрели куда-то вперед, в них навсегда запечатлелась стена дома. А может перед смертью ему приоткрылся другой мир, и, умирая, он видел перед глазами мать под руку с Марсом, что ждали его на той стороне.
Лев медленно выпрямился. Не глядя на сочувствующие лица, не слыша слова утешения, не обращая внимания на дружеские, поддерживающие похлопывания по плечам, по спине и пожелания держаться, он пошел прочь. Слишком много, слишком быстро. Его мозг был перегружен, и вот-вот грозился вскипеть. После исчезновения из родной деревни, его жизнь стала скучна и однообразна до тошноты. Деревня, приют, месяц спокойной жизни, полнолуние, превращение, смерть, побег. И снова, и снова, бег по кругу от собственного 'я', что тесно переплелось со зверем. Он не хотел принимать его как часть себя, абстрагировался, считая, что его душу расщепило на две половины: Он - Лев, добрый молодой человек, влюбленный в девушку Агнию и мечтавший соединить с ней свою жизнь, и второй - зверь, злой, агрессивный, сильный и подавляющий, жаждущий убивать и наслаждавшийся этим. Монстр, чудовище. Да, в нем была частичка чудовища, но он им не был. Не хотел принимать, примириться с этой частью. Отрицал, и бежал. Бежал от себя. Но разве от самого себя можно убежать?
И вот сейчас, когда он вернулся, когда нашел ту, что считал потерянной, когда понял, что у них все может быть хорошо, нашел примирение со своим зверем, новое разочарование. Провал, что гулким эхом раздавался в ушах и заставлял сердце болезненно сжиматься. Если с ней что-то случится, у него не останется никого, ведь Сэда тоже вскоре присоединится к семье. Он слышит, как плохо, со все более возрастающими перерывами работает ее сердце. А потом полное одиночество. Вместе с ней замолкнет Зов, но это не будет означать освобождение, это будет означать полное одиночество, которое уже никогда не покинет его, не исчезнет и не отпустит. Будет медленно пожирать, толкать в объятия зверя и его кровавого сумасшествия. И однажды он сломается, сдастся и две половинки души срастутся. Лев больше не будет носителем чудовища в своем сердце и под кожей, он сам станет чудовищем. И тогда будет по-настоящему страшно всем, но не ему.