– Возьми свой инструмент, дорогой, и поиграй мне, мои нервы совсем расстроены...
Аннунсиата приехала домой в хорошем настроении, но надолго его не хватило. После продолжительного отсутствия дома все казалось странным и чужим. Ей чудилось, что слуги смотрят на нее вопрошающе, младенцы выросли до неузнаваемости, а весь дом без нее явно процветал, будто ему было все равно, вернется она когда-нибудь или нет. Даже солнце светило чересчур ярко, а павлины стали еще более красочными. Ее беспокойство сочеталось с чувством вины, которую вроде бы не следовало ощущать, и все-таки отчасти она была виновата – именно это заставило ее послать Гиффорда в школу, чтобы снять детей с уроков. Как выяснилось, Хьюго прогуливал школу, и буря негодования захлестнула Аннунсиату. Ее беспокоило что-то еще, где-то на самом краю чувств, и это ощущение она не хотела впускать в сознание. Морлэнд без нее был в абсолютном порядке, а почему – непонятно. Дом должен был страдать от отсутствия хозяйки, а он будто не замечал этого. Хозяйка здесь была! От этого непрошеного знания сердце Аннунсиаты сжималось.
Конечно, Элизабет выполняла обязанности домоправительницы блестяще, как и всегда, когда Аннунсиата уезжала из дома или была слишком занята. Но в поведении Элизабет появилось что-то новое, с ней по-иному разговаривали слуги, даже иначе стояли, когда она обращалась к ним. Теперь Морлэнд принадлежал Элизабет, а не Аннунсиате, и она не хотела знать почему.
День закончился – чрезвычайно жаркий, одуряюще солнечный, – и все, что должно было праздновать возвращение хозяйки, только действовало ей на нервы. Морис капризничал, потому что у него резались зубы, собаки от жары не знали, куда себя деть, Ральф казался отрешенным и подозрительно веселым; Элизабет передергивалась, как гремучая змея, когда Аннунсиата заговаривала с ней. Близнецы вернулись из школы в плохом расположении духа, чем еще больше испортили и так неважное настроение, так что никто не огорчился, когда после вечерней молитвы все пошли спать.
Оставшись вдвоем в спальне, Ральф и Аннунсиата наконец-то смогли поговорить. Аннунсиата, облаченная в ночную рубашку, отпустила слуг и, расчесывая волосы, ходила из угла в угол, с таким остервенением работая расческой, будто в руках у нее было оружие. Ральф молча разделся, сел на край кровати и наблюдал, как жена мечется по комнате.
– Если мы поговорим, станет лучше или хуже? Аннунсиата повернулась к нему так резко, что он инстинктивно отшатнулся.
– Ты намеренно пытаешься унизить меня? Как ты мог из всех женщин выбрать ее?!
– Кого? – непроизвольно спросил Ральф.
– Из всех – эту маленькую серую мышку! Ты мог бы найти какую-нибудь женщину из города, и иногда посещать ее, как джентльмен, не нарушая приличий. Или работницу с фермы, – тогда об этом вообще не стоило бы говорить. Как по-твоему, что скажут люди? Как они это расценят? Это же скандал! Ты сделал из меня посмешище! В приличном обществе так себя не ведут. Сойтись со своей кузиной – моей кузиной – моей домоправительницей!!! Жить с ней, как муж с женой, в моем доме, на виду у всего света! Как будто меня уже нет в живых!
Она снова отвернулась и продолжала ходить по комнате, словно эта безумная ходьба могла унять ее ярость.
Ральф промолчал – убедительных доводов не было. Аннунсиата внезапно остановилась в дальнем углу комнаты, словно только сейчас на нее сошло озарение.
– Возможно, все еще впереди. Ты хотел вернуть меня домой именно поэтому? Чтобы отравить? Или – еще лучше – несчастный случай на охоте. А затем – вдовец с разбитым сердцем после непродолжительного траура, конечно...
– Не говори так! – мягко сказал Ральф. – Похоже на бред сумасшедшего!
Аннунсиата посмотрела на мужа, и ее плечи опустились.
– Я и чувствую себя сумасшедшей! Может быть, я действительно схожу с ума. Почему ты так поступил, Ральф? Ради Бога, почему?
– Я никогда не хотел, чтобы ты уходила, – сказал он. – Это ты оставила меня. Тебя не было, а я... Мне с ней было удобно, вот и все. Я не выбирал ее назло тебе. Ты должна это знать.
– Я не знаю ничего, кроме того, что ты меня унизил.
– Это ты меня унизила, отказавшись вернуться домой. Я ведь приезжал к тебе, пытался тебя вернуть. Но ты сделала свой выбор.
Аннунсиата пронзила его взглядом.
– Надеюсь, это больше не повторится?
Он помолчал, затем, немного подумав, сказал:
– Хочешь, я отошлю ее? Она может поехать в Эмблхоуп. Анна будет…
– Нет, – резко ответила Аннунсиата. – Кто-то должен заботиться о доме. Мне уже безразлично, как ты поступишь.
Аннунсиата отвернулась, прошла, к столу, налила в бокал вина, добавила корицы из серебряного сосуда, стоявшего на подносе рядом с винным кувшином, размешала ее в бокале и не спеша, маленькими глотками, выпила. Снова повернувшись к Ральфу, она была абсолютно спокойной, и сердце Ральфа оборвалось, потому что жена показалась ему недосягаемо далекой.
– Ты развязал мне руки, – сказала она, улыбаясь. Ральф с самого начала не знал, где допустил ошибку, поэтому сейчас мог только недоуменно смотреть на нее. Оба больше не произнесли ни слова, легли в постель, Ральф задул свечи и задернул полог. Он лег рядом с женой, ощущая тепло ее такого родного тела, но не прикоснулся к ней. Спустя некоторое время он, наконец, отважился успокаивающе дотронуться до ее руки, . осторожно, будто приручал дикого зверя. Аннунсиата была безразлична к его робкой ласке, но и не проявила явного неудовольствия. Воодушевленный, он нежно погладил ее щеку, шею и осмелился дотронуться до груди. От его легкого и ласкового прикосновения сосок напрягся. Ральф надеялся, что их тела договорятся быстрее и сумеют разрушить те барьеры, которые они выстроили между собой словами. Он любил и все еще желал ее. И думал, что жена должна чувствовать то же самое. Но когда его рука скользнула ниже, она сказала спокойно и безразлично:
– Нет... – затем убрала его руку и добавила: – Видишь ли, я не хочу снова забеременеть. Я не могу допустить этого.
Больше они не говорили ни о чем. Ральф уснул, а через час проснулся от мягкого света и тихих голосов. Пришла Хлорис, разбудила Аннунсиату, сказала, что Джордж тяжело заболел и очень страдает от спазмов в животе.
Это было очень странное лето, если не сказать – совсем несчастливое. Несмотря ни на что, Ральф и Аннунсиата остались друзьями. С течением времени напряжение немного ослабло, и то, что они демонстрировали окружающим, стало реальным для них самих. Они были друзьями всю жизнь, и если ночью лежали по разным сторонам кровати, то днем скакали верхом, вместе охотились, спокойно беседовали, обсуждали дела и продолжали дружить, будто не было ни свадьбы, ни последующего отчуждения. Элизабет отступила на второй план, что было бы очень тяжело любой другой, но она привыкла играть на сцене жизни вторые роли. Аннунсиата легко спрятала мысли о ней в глубь памяти и вела себя так, словно ее никогда не существовало.
У нее было очень много забот. Поскольку Шоуз оказался окончательно заброшенным, дела отнимали массу времени. Кроме этого она уделяла много внимания верховой езде и охоте – главным своим летним увлечениям. И, конечно, детям. Четырехлетний Руперт был очень шустрым и слишком умным для своих лет, чем напоминал Мартина в этом же возрасте. Он быстро вырастал из детской одежды и становился похожим на своего царственного деда. Чарльз – ему исполнилось два с половиной – был очаровательным ребенком и все больше походил на отца. Морис был еще маленьким, и им занимались няньки, хотя Доркас считала, что он будет самым умным из всех детей. Первая ярость на Хьюго сменилась обычным безразличием, но Арабелла ее более чем заинтересовала, потому что девочка приближалась к возрасту, когда ей надо будет искать партию. С годами Арабелла похорошела, и Аннунсиата надеялась, что она станет еще симпатичней, но пока ее черты были все еще крупноваты для ее лица. Она была очень похожа на мать Аннунсиаты, а к той красота пришла с возрастом. Тринадцать, конечно, еще очень мало, но на следующий год, когда дочери исполнится четырнадцать, ее можно будет взять с собой в Уайтхолл. При такой конкуренции ничто не бывает слишком рано.