— Буду. Я тебе даже конфитюр дам. У меня одна банка спрятана.
— А почему ей? — спросила Маргошка. — Выборов еще не было.
— Только гамбургский счет! — сказала Лариска.
— Какой? — насторожилась Алла.
— Книжки надо читать, художественную литературу. Гамбургский — значит строгий, без обмана.
— Сделаем так, — распоряжалась Маргошка, — считаемся, и тот, кто выходит, встает у печки. А мы говорим оценки — два, три, четыре, пять. Победит, кто больше наберет.
— Дочки! — крикнул на улице Толик. — Кому спинку потереть?
— Вот паразит, — возмутилась Лариска, — уже напился. Как же мы поедем?
— Никак, — сказала Алла, — не видишь, что ли?
За окном действительно уже шумел настоящий ливень. Незаметно потемнело, и наступил вечер. Дорога уже наверняка размокла, по этой глине теперь никакая машина не пройдет, только трактор.
— Толик, — Лидка по стенке пролезла к окну и выглянула, прикрывая грудь руками, — ты сейчас не мешай. У нас собрание.
— Вот ненормальные! Я к дояркам пошел.
— Не сердись, Толик. Я тебе правду говорю.
— Начали! — скомандовала Маргошка. Они встали в круг, касаясь друг друга мокрыми, теплыми бедрами, Маргошка чуть ближе к центру. — Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана...
Она считала и шлепала ладонью по мягким грудям, только до Лариски она не доставала, и ладонь ее болталась в воздухе.
— ...девок резать, баб давить. Все равно тебе водить!
Первой вышла Лариска. Она отошла к печке, встала лицом к девчонкам, прикрыв живот узкими ладонями.
— Два! — сказала Алка.
— Руки убери, — попросила Тамарка. — Понятно.
— Девочки, так нельзя! — закричала Лидка. — Нельзя обижать человека. Я ставлю пять. Ну, ладно — четыре. Нужно все качества учитывать.
— Два, — сказала Маргошка, — какие там качества? У нее ноги как спички.
— А зато она умная! — не согласилась Лида. — Разве это ничего не значит?
— Значит-значит, — отозвалась Тамарка. — Это, конечно, очень важно, но мы о другом сейчас говорим. Два, два и два. Ты четверку ставишь?
— Тройку, — сказала Лидка, — только нехорошо так.
— Девять очков, — подытожила Маргошка. — Следующая!
Следующей была Алла. Она встала, как солдат, вытянув руки по швам, сухая, с широкими плечами.
— Два, — сказала Маргошка, — чего с ней церемониться!
— Два, — отозвалась Лариска.
— Два, — согласилась Тамарка, — но грудь красивая.
— А ты плясать не умеешь? — спросила Лидка. — Или, может, петь? Я бы тогда четыре поставила.
— Стриптиз я вам покажу! — фыркнула Алка.
Она тоже получила девять очков..
Лидка стояла перед этой комиссией, краснея от смущения, и все гладила широкий, как поднос, живот.
— А ты плясать не умеешь? — спросила Алла. — Два!
— Три! — сказала Лариска. — Она хорошо кормит.
— Три! — подтвердила Тамарка.
— Пускай три! — крикнула Маргошка. — Только ноги на ночь обстругивай, а то как бегемотка.
Лидка получила одиннадцать очков.
Потом вышла Тамарка. Она не спеша повернулась, потянула руки к потолку, отчего груди поднялись, стали круглыми с темными пятнами точно по центру.
— Пять! — сказала Алла. — И кончаем эту игру.
— Пять! — сказала Лариска. — Только не в этом счастье.
— В этом! — заспорила Лидка. — У меня еще для тебя кое-что спрятано.
— А я говорю — три! — крикнула Маргошка. — Она рыба. В ней огня нет. Вы на меня посмотрите!
Она выскочила к печке и замерла — прямая, со сведенными крест-накрест ногами и опущенными руками. Потом пальцы ее поползли вверх...
— Москвички, — раздался под дверью женский голос, — вы там не уснули?
— Кто? — осипшим голосом спросила Лариска.
— Может, водички еще дать?
— Спасибо, есть.
— Ну, мойтесь. А я чайник поставлю.
Было слышно, как она пошла по лужам. Потом вернулась и опять дернула дверь.
— Вы не из швейного института?
— Такого нет, — не очень вежливо сказала Алла.
— А какой есть?
— Может, вам текстильный нужен?
— Может, — согласилась женщина.
— Мы из другого.
— Ну, мойтесь, мойтесь! После поговорим.
— А ну! — сказала Алла. — Зачем мы сюда приехали?
Алла оделась первой и смотрела в приоткрытую дверь на темный, залитый водой огород. По болоту гуляла рябь от набегавшего ветерка, и тогда крупные капли срывались с ботвы и падали, ломая эту рябь спокойными кругами. Было холодно и грустно. Холодный воздух полз в приоткрытую дверь. За спиной Аллы тихо сопели, одеваясь, девчонки.
Толик вывернулся откуда-то сбоку, вытянулся, заглядывая в темную щель двери, и остался стоять, загораживая дорогу. На Аллу пахнуло запахом мокрого сукна и водки.