— А ты говоришь — купаться! — протянул Грачик. — Холодно еще, мамочка не велит.
Теперь компания совсем домашняя — все начальство разошлось. С нами только три старлея — командиры взводов и капитан — командир роты. Он ходит перед нами, выстроенными повзводно, и говорит примерно так: лиха беда — начало, забудем прошлое, мы армию нашу растили в сраженьях, командир всегда прав, хорошему солдату служить легко.
— Ну и все, — заканчивает он. — Для сведения, моя фамилия Останин.
— Оставим! — рифмует кто-то.
— Придется. А в следующий раз за разговоры в строю накажу. Понятно?
Мы молчим, задавленные этими посулами и угрозами.
— Напра-во! Старшина, ведите роту в столовую. С песней! — игриво кричит он нам вслед.
Мы выходим на рыхлую песчаную дорогу. Старшина рысью — и как у него это получается по такому песку — обгоняет строй.
— Рота, запевай!
Держи карман шире, старшина! Наши ребята в кутузке? Трошкина нарядами обвешали? А сапоги? С утра не жрамши к тому же. Нету песен, старшина! Никто не говорит это — знаем мы ваши порядочки. По думать-то ведь еще можно?
— Запевай! — надрывается старшина.
Вот ведь, такого молодого так орать научили!
Грачик поправляет очки — чопорный интеллигент из Малаховки, и, выставив кадык, задумчиво (идем мы не очень шибко) начинает:
Два наряда он уже заработал.
— На фига, очкарик, выпендриваешься? Нам же хуже будет! — гундосит осторожный Трошкин. — Дайте ему кто-нибудь по шее.
Но Грача уже не остановишь.
А теперь хор. Стройный и могучий мужской хор подхватывает мелодию:
— Отставить! — вопит старшина, он опять бежит откуда-то сзади, красный от натуги. — Прекратить! На месте, стой!
Но, милый, разве нас теперь остановишь? И мы бережно и спокойно повторяем припев.
— Рота, налево! Кто запевал?
— Бизе! — представляется Грачик и смущенно поправляет очки.
— Два наряда вне очереди! Смешно? Кто еще хочет?
Ох и помотал же нас старшина после этого выступления. По гадскому сыпучему песку мы шли строевым, неслись как угорелые, а он кричал: «Быстрей!» Несколько раз мы проскакивали столовую, потом какой-то сверхсрочник с красной повязкой остановил нашего начальника — обед остывает.
На вечерней поверке капитан Останин делился с нами своими сокровенными мыслями:
— Весь полк уже знает, что вы хорошо поете. Меня это радует, потому что скоро дивизионный смотр. Но репертуар вам следует обновить. Надо петь не про баб, а про воинскую доблесть, чтобы дух поднимался, а не, сами понимаете, что. Попробуем?
Нам предстоит совершить последнюю прогулку. Скорее бы — находились за день. И лучше бы поспеть первыми — другие роты займут этот загончик, обнесенный плетнем, не протолкнешься.
С места, с песней, шагом марш! — командует Останин.
«Песни ему не хватает! Дожили! В сортир строем с песней ходим!» — вопят наши униженные индивидуальности.
— Рота, запевай! — кричит Останин.
В немом безмолвии мы проходим мимо веселого загона, откуда доносятся тяжелые вздохи и бойкая скороговорка счастливцев.
— В сторону леса, — кричит Останин старшине, — и обратно. Пока не запоют!
Трошкин пришел с кухни ещё позже. Он сбросил сапоги на решетчатый настил перед койкой и счастливо засмеялся.
— Шакаленок! — позвал он. — Служи честно! Смотри начальству в рот, целуй его в щечку. Горлопаны приведут Россию к гибели.
Он долго тер громадные, сбитые в кровь мослы и смотрел на звезды в проем палатки.
Утром мы просыпаемся от духоты. Солнце накалило брезент, а Трошкин на ночь застегнул все, что было можно, только замок не повесил. Китайский мандарин Ли-си-Цын, облаченный в казенные кальсоны — помкомвзвод пока единственный, кто добровольно изменил личным трусикам, — откидывает полог и осторожно, на четвереньках высовывается. Из-за мандариновской спины видна парадная линейка, песчаная полоса метров в двадцать шириной. Она тянется километров на семь, вдоль всего лагеря, и ни один охламон не имеет права ни днем, ни ночью ступить на нее своей кирзухой — только командир дивизии, и то не для моциона, а с рапортом генералу, если он приедет инспектировать, а также министру обороны, который может приехать сюда просто так, удовольствия для, как на дачу. Это нам тоже объяснили. Нижнему чину за каждый шаг по святой земле, конечно, наряд вне очереди.