— И все? — спросил парень.
— А тебе мало? Конец первой серии.
— Я это уже читал. Это же «Дубровский» Пушкина.
— Сам ты Пушкин. Мне это одна женщина в электричке рассказывала про актера Высоцкого. А дуреха за стариком еще лет десять маялась, он никак не умирал.
— Чего нам о стариках говорить? — спросил парень, и доски на крыльце заскрипели — наверное, он приступил к делу.
Это было уже неинтересно, мы встали и пошли в полный рост. Грачик зачем-то потянул меня туда, где свет горел. Открываем дверь — ах ты наш дорогой начальничек! Мандарин спит, положив голову на стол. Грачик ему воротник расстегнул — жалко все-таки, если командир задохнется.
— А кто на посту? — спросил Мандарин, открыв свои дурные глаза.
— Нинка с лейтенантом. Тебя записать?
— В другой раз, — сказал Мандарин, — а сейчас дверь закрой, дует.
Порядок в комнате был тот еще... Мы погасили свет и ушли.
Минут через десять, когда мы, почему-то невеселые, укладывались, дверь открылась, и, держась за стенку, вошел Мандарин.
— Ребята, — сказал он, — мне стыдно. Вызовите патруль. Пусть меня арестуют.
— Ну да! — сказал Грач. — Дежурного будить! Он заодно и нам впаяет.
— Ладно, — сказал я, — отдашь мне завтра в обед второе, а Грачу — ужин. И будем в расчете.
— Отдам, — согласился Мандарин. — А вы про меня никому не скажете?
— Не скажем, — заверил Грач. — Только ты нам еще полай для полного удовольствия.
Мандарин с готовностью гавкнул пару раз. Он, может, еще полчаса бы гавкал, но я сказал, что больше не надо. Грач это плохо придумал. Никогда не надо унижать человеческое достоинство — это какой-то большой мыслитель сказал.
БЛЕСТЯЩАЯ ПОБЕДА МОСКОВСКОГО «ДИНАМО»
Л. Бозриковой
Юру задержал на работе научный руководитель. Сиятельному Жуку приспичило выяснить, в чем колупается его несчастный мэнээс. В течение семнадцати минут Юра удовлетворял его высокое любопытство.
— Значит, к осени завершите, — сделал оптимистический вывод Жук, давая тем самым понять, что верит в своего мэнээса.
А что ему, если разобраться, оставалось? Машина, на которой Юра обрабатывал свои спектрограммы, была чужой, другого института, и Жук ею не распоряжался. Конечно, у него и в этом Другом были знакомые и он мог бы устроить, чтобы машину давали почаще и сеансы были подольше. И чтобы начинались они — ехать так ехать — не в 23.05, а в 14 или 15 часов. Ведь из-за того, что сеанс начинается так поздно, перспективный мэнээс Ю. Васильев по крайней мере раз в неделю опаздывает на метро, а раскатывать на такси, получая 120 рэ и имея двух иждивенцев и невыплаченный пай в кооперативе, — это, согласитесь, предел нахальства.
Извольте обратить внимание и на другую сторону проблемы, профессор. Пока ваш мэнээс доблестно кемарит около этой гудящей стервы, его верная молодая жена сидит дома с маленьким ребеночком не жрамши, потому что не может отойти. А он потом еще толчется с авоськой, проклиная пропавший автобус, и гордо игнорирует шмыгающие туда-сюда такси. Они как стервятники кружатся, потому что знают, что сдастся он в конце концов и отвалит два драгоценных рубля — черт бы их побрал, эти Химки и одноименное водохранилище, если до них так дорого добираться.
Но ведь и третья сторона есть у проблемы. Если жена из дома никуда, то это не значит, что к ней никто не может прийти. Скорее даже наоборот — потребность в контактах сохраняется, она растет от этого круглосуточного заточения в четырех стенах при орущем ребеночке. Жена мэнээса — вот так, с большой буквы — Жена мэнээса, конечно, выше подозрений, и пятимесячный Обратно — не лучший фон для нежных сцен, но ведь младенец пока еще спит большую часть дня, и днем он особенно крепко спит.
«Только спокойно, — сказал себе в этом месте Юра, — тверже шаг, ребята, по земле московской мы идем, в пехоте служим мы крылатой и громко песенки поем-ем-ем!»
И вот ведь в чем острота положения — Наташка абсолютно уверена, что он раньше чем в без двадцати час домой не вернется, когда у него сеанс, свидание с железной троглодиткой никак не пропустит и что она, то есть Наташка, может принимать в этот день с утра до полуночи кого угодно. Малолетний Обратно не проболтается.