— Можно. Только Обратно надо покормить. Я все привезла.
— Светка покормит. Доставь ей такое удовольствие.
Виктор поставил на столик две рюмки, вазочку с конфетами, открыл бутылку.
— А ты раньше вроде портвейн не пил, — сказала Наташка.
— Да, у нас в семье это почему-то считалось моветоном.
— Я тоже думаю, что большинство пьет сухое вино из пижонства.
— Есть контакт, — сказал Виктор, — давай выпьем за это.
— Нет, давай за меня. Мне Трандофилов вчера открытку прислал, предлагает Таню сыграть. Давай выпьем, чтобы Юра меня на работу отпустил.
— А как он не пустит? Ты свободный человек.
— Эмансипация наступит, когда рожать машины научатся. А пока все это вранье. Куда я денусь?
Они выпили, потом Виктор спросил:
— А зачем тебе эта Таня?
— Тебе тоже пьеса не нравится?
— Пьеса хорошая. Я про другое. Как это только объяснить? Вот ты сыграешь, допустим, Таню. Сыграешь гениально, потрясешь двести человек, или сколько там у вас собирается?
— Где уж там! Мне бы хоть, чтобы прилично получилось. Это ведь такая роль, что плакать хочется.
— Пусть так. Вот ты выложила все, что имеешь, вышло хорошо, зрители волновались, некоторые плакали. Были бурные аплодисменты, цветы...
— Цветы — это в Большом. Нам бы на поклон аплодисментов наскрести, чтобы хоть раз выйти.
— Ну, был один букетик. Вы же в деревнях играете. Трудно там летом цветов нарвать?
— Да ты не волнуйся, — сказала Наташка, — можно подумать, что ты в пустом зале играл, а не я.
— Ладно, не будет тебе букетов. Похлопали и разошлись. А ты никогда не думала, что они дальше делают?
— Как — что? Идут домой, ужинают, ложатся спать. А что еще?
— Не о том ты говоришь. Вот посмотрел он ваш спектакль, пришел домой, включил радио — Пятый концерт Бетховена. Скучно — выключил. Включил телевизор — кино. Можно посмотреть, но лампа барахлит (какая-нибудь ЗП1С — он такие вещи знает) — выключил. Взял журнал, сосед хвалил роман в «Иностранной литературе», жена говорит: «Гаси свет, завтра тебя не разбудишь!» — погасил. Засыпая, подумал: «А им еще два часа на автобусе трястись. Ну ничего, актерам рано не вставать, перебьются». Как тебе такой итог нравится?
— Твои родители меня в этот театр устроили. Я им по сей день очень благодарна. А в академический не пробьешься.
— Гваделупа! Разве я об этом говорю? Ты понимаешь, о чем я?
— Не ори, Обратно испугаешь, он заикаться будет. Давай выпьем за него.
— Давай. Ну как ты меня не поймешь? Дело не в том, какой театр — МХАТ или ваш. Дело в принципе — искусство стало общедоступным. Я не сноб, я не считаю его собственностью элиты. «Искусство принадлежит народу» — это прекрасно и правильно сказано. В нашей стране все принадлежит народу. И ядерная физика тоже. Но почему-то лекции по этой самой физике на каждом перекрестке не читают. И от этого она, между прочим, не становится хуже. Ты знаешь, сколько у нас было поэтов во времена Пушкина? Два десятка. А сейчас ежедневно выходит четырнадцать поэтических книжек. Ежедневно. Искусства стало слишком много. И оно обесценилось. Оно стало общедоступным — и ненужным. Оно лезет в уши, прет в глаза. Где уж тут восхищаться, наслаждаться, учиться? Уберечься бы от него, устоять против этого напора. И знаешь, гениев-то уже больше не будет. Для гения простор нужен, как для дуба. Их уже и сегодня нет.
— Ну и не надо. Издавай всех подряд, потомки разберутся.
— Не хочу я варить это месиво. Понимаешь, я подумал, что то, что сейчас происходит с искусством, с восприятием его, походит на фантастический мировой банкет. На этот банкет пригласили всех — премьер-министров и уборщиц из домоуправления. Готовили десять тысяч разных блюд, сотни разных напитков, а потом вдруг столы опрокинулись и все смешалось — водяра с мадерой, апельсины с селедкой, все превратилось в одно месиво. И месива этого хватит на всех, с лихвой, с добавкой — только миску подставляй!
— Слышишь? — спросила Света, они все еще сидели на кухне. — До вселенского, месива уже дошел. Это кульминация. Значит, бутылку выпили.
— Почему ты так? Для него это серьезно.
— А что мне делать? Слезы ему вытирать? Вытирала. Спорила, соглашалась, убеждала. А потом поняла, что вся эта скорбь — лишь повод, чтобы выпить бутылку портвейна. Хорошо еще, что сегодня Наташка подвернулась. Обычно он включает телевизор и пьет. Меня и Веру он уже не стесняется.
— Да брось ты, — сказал Юра. — Что он, пьяница, что ли?
— А если он каждый вечер пьет?
Обратно заплакал в маленькой комнате.
— Дай сигарету, — сказала Света, — и не смотри на меня.