Вертолет долго, со свистом и звоном, присаживался, раскручивался, отчего на площадке сделалась свирепейшая пурга — только, кажется, камни не летели. Наконец успокоился, повесил лопасти.
Тут еще, — сказал Виктор, когда Евдокимов, попрощавшись, полез из машины. Шофер потянулся к заднему сиденью и вытащил из-за спины Евдокимова увесистый пакет, аккуратно перевязанный бечевкой. — Туркин велел передать — рыбка.
«Чтоб тебя шлепнуло с этим северным гостеприимством, — подумал Евдокимов. — Ну да ладно, брошу где-нибудь в аэропорту, не устраивать же шоферу сцену — он-то здесь при чем? С другой стороны, нехорошо, конечно, если он будет думать, что московские гости увозят подарки. Но ведь видел уже, наверное, не раз такое. Так что ничего я своим жестом не изменю, мир не переделаю. А парень хороший, стесняется, наверное, — в самую последнюю минуту сунул. Хорошие у нас все-таки люди».
С таким радостным настроем Евдокимов перелетел лиман.
Сели рядом с полосой, долго дожидались автобуса, и, пока ждали, стал заметен ветер — противный, прожигающий, метров так на двенадцать. Настрой все не покидал Евдокимова, и он с теплым сочувствием приглядывался к попутчикам, плясавшим вместе с ним метрах в двадцати, от вертолета, и старался определить, выделить из них тех, кто здесь чужой, временный и полетит сейчас на сверкающем лайнере в Москву, а кто останется, а если и полетит, то куда-нибудь еще дальше, где и холоднее, и неудобнее, и, господи боже мой, как они там вообще живут? А ведь они не только живут — еще что-то делают.
«Как же надо беречь этих людей, — думал Евдокимов, гордясь своей добротой, переходящей в терпимость, — этот золотой фонд, передовой отряд технического и социального прогресса! Именно так, потому что освоение Севера — задача исторического масштаба. И пусть делается здесь далеко не все и не всегда так, как надо, но ведь делается в условиях, порой превышающих человеческие возможности — во всяком случае, наши представления об этих возможностях. Да я бы им всем медаль давал после десяти лет жизни здесь, а через пятнадцать — орден».
Далее мысли его обернулись к собственной судьбе, он подумал, что хоть двадцать лет прослужи еще в нынешнем месте, — не видать ему никакой награды, как своих ушей, хотя и нервотрепки хватает, и в такие вот уголки приходится добираться, а зарплата такая, что не разбежишься...
«А сумел бы я, — думал он дальше, — приехать сюда насовсем — лет этак на десять — пятнадцать? Ведь выгоды северной жизни немалые — и без фантастических медалей и орденов. Сумел бы прижиться здесь и стать таким, как они? Едва ли».
Скрипучий автобус — городская модель, выглядевшая здесь, в холод и ветер, совершенно несуразно, — наконец появился. В его заиндевелых стенах было несколько теплее, но все равно Евдокимов еле удерживался, чтобы не завыть дрожащим — оттого что все его нутро тряслось в полусмертельном ознобе, — перепуганным голосом: «Да кончится ли это когда-нибудь! А вы говорите — приехать сюда насовсем! Да ни в жизнь! Дудки!»
В промерзших ботиночках, едва не плача, он первым из всех пассажиров одолел последние пятнадцать (двадцать, тридцать — не до счету, лишь бы только это скорее кончилось), последние метры заледеневшего наста, дернул прихваченную морозом дверь, потом, через тамбур, еще одну и с ходу ткнулся в чью-то могучую спину, потому что крошечное пространство аэровокзала было набито битком. Размахнувшаяся дверь придала ему новое ускорение, и он ткнулся в эту спокойную спину еще раз. А потом, по мере того как входили остальные пассажиры вертолета-автобуса, бился об нее за разом раз, прикрыв на всякий случай лицо рукой с портфелем — от справедливого возмездия.
Ему снова захотелось закричать. Теперь уже что-нибудь и вовсе жалобное, что-нибудь вроде: «Я больше не буду! Простите меня, пожалуйста! Я больше этого никогда не буду!»
Может быть, он даже шептал эти слова, но ни он сам и никто не слышал их, потому что, перекрывая все голоса, заговорило радио:
— Вылет рейса, двадцать седьмого, следующего по маршруту Анадырь — Тикси — Москва, задерживается в связи с неприбытием самолета...
— Повторяю для идиотов, — сказала спина каким-то очень неожиданным — Евдокимов даже не сразу понял, что женским, — голосом. — Разве они когда-нибудь вовремя прилетали?
«Так, — сказал себе Евдокимов, — значит, так...»
После объявления прошло минут десять, прежде чем он опомнился и сумел сформулировать эту важную для себя мысль. За это время движение массы переместило его от входной двери — вперед и немного влево, к стойкам регистрации. Широкая добрая спина отплыла вправо, и теперь, до хруста вывернув шею, Евдокимов смог увидеть каштановую прядь, выбившуюся из-под ушанки, и кончик носа. Почему-то в эту минуту ему очень нужно было разглядеть ее.