— А может, показать, где ты меня трогал?
— Давай, — сказала Элка. — Слабо показать?
— За показ деньги платят.
— Сколько? — не отступала Элка.
— Три рубля.
— Давай!
— У меня нет, — сказал Витек, — ты же сказала, чтобы я билеты в кино купил. Может, сбегать домой?
— Беги! — захохотала Наташка. — Беги воруй, пока трамваи ходят. И чувиху свою захвати. А то думает, если папа генерал, так она самая умная! У, воровка!
...Через несколько минут Наташка стояла перед старым особняком. Он был расположен полукругом, и на улицу выходили только крылья. Перед домом — клумба и чей-то бюст. У входа поблескивала красная с золотом табличка.
Дверь была не заперта, и Наташка вошла в прохладный, со сводчатым потолком вестибюль. Здесь украшений не было никаких, но налево, в арке, перед которой в старом, массивном кресле сидел милиционер, была видна мраморная лестница с золотыми шишечками на каждой ступеньке.
— Тебе чего? — спросил милиционер. — Рабочий день окончен.
— А мне срочно нужно.
Через его плечо Наташка увидела стену второго этажа, над лестницей на желтом фоне между белыми полуколоннами были нарисованы гирлянды из каких-то цветов и птиц.
— Отец пьет, что ли?
— А вам-то что? Вы не пьете?
— Спокойно. Выйди на улицу и там ори, если хочется.
— А если он дом подожжет? — спросила Наташка. — Вы будете отвечать?
— А ты ему спички не давай! Прячь от папы спички!
— Смешно, да? А небось на собраниях выступаешь.
— Спокойно, — сказал милиционер, смех все еще не отпускал его, но он потянулся к телефону, висевшему на стене — Владимир Наумович? Дежурный говорит. Здесь девочка просит принять по личному вопросу. Слушаюсь. Живо! — сказал он Наташке. — По коридору третья дверь. А про спички я тебе точно говорю. Прячь спички от папы.
Стены в коридоре были такие же красивые, и даже двери были расписаны. Наташка случайно посмотрела под ноги и ахнула — на полу черные змейки сплетались в такие узоры, что их, наверное, и на бумаге нарисовать трудно, а тут все из дерева выложено. Половицы скрипели громко и весело.
В кабинете Наташка чуть не ослепла. Стены, покрытые темно-коричневым бархатом, были затканы золотыми розами. Люстра была как букет — стебель и ветки золотые, а цветы и бутоны хрустальные, казалось, дунь на них — и зазвенят. Вдоль стен выстроились низенькие кривоногие стулья, с их темных спинок сбегали золотые завитушки.
— Здравствуйте, меня зовут Владимир Наумович, — длинный и худой человек, сидевший над бумагами, показал Наташке на стул.
— А меня Шура Бутылкина, — сказала Наташка.
— Ну и прекрасно. Как живете, Шура Бутылкина? Что у вас новенького?
— Ничего. Все по-старенькому.
— В школе учитесь?
— Нет, надоело.
— Работаете?
— Тоже нет.
— Папа-мама кормят?
— Они накормят!
— Что же вы делать собираетесь?
— Деньги зарабатывать.
— Много вам нужно?
— Вагон и маленькую тележку.
— А вопрос у вас какой?
— Сколько этот дом стоит?
— Хочешь купить?
— Нет, прицениться только.
— За этот дом люди кровью заплатили.
— Чтобы вы тут сидели?
— Да, чтобы мы тут сидели. Не нравится?
— Дом нравится. А чей он раньше был?
— Князя Голицына. Ты ему не родственница?
— Он мой двоюродный дедушка. Но я его плохо помню.
— Неважное у тебя положение. Наследство, как говорят юристы, не открылось. И не откроется.
— Ничего. Хоть посмотрела.
— Это пожалуйста. Как свободное время будет — приходи. Я тут допоздна сижу, поговорим. Живешь-то наверное, недалеко?
— Из Америки приехала.
— Ну и как там капитализм? Загнивает?
— Вам издали виднее.
— А Москва тебе нравится?
— Ладно, — сказала Наташка, — пойду я.
— Нет, подожди! Вопрос-то у тебя какой?
— Я уже сказала.
— Тогда я, можно? Хочешь на работу устрою?
— А куда?
— На завод, на фабрику, на стройку — выбирай.
— Сколько я буду получать?
— Сначала немного, но на еду хватит, и на кино останется. Если надо — в общежитие перейдешь.
— А мне этот дом нравится.
— Слушай, а если я тебе другой дом предложу? Училище, но специальное. Кончишь там десять классов, профессию получишь. Там режим, охрана — глупостей сделать не дадут.
— А если я хочу?
— А рожна горячего на лопате не хочешь?
— Вы на меня не кричите. Я тоже крикнуть могу.
— Кем же ты будешь?
— Это мое дело.
— Значит, не хочешь работать?
— Мне дом нужно, машину. У меня мать тунеядка. Кто ее кормить будет? Разве я на заводе столько заработаю?