— Это что же получается! — кричала девушка. — В туалет сходить нельзя? Или городские и это уже механизировали?
— Предъявите ваш билет! — спокойно сказала очкастая контролерша.
— Я тебе сто раз говорила, что все билеты у нашего Самоделкина. Он за билеты отвечает.
— Тогда купите.
— Как же! Я с делегацией, обязаны пропустить.
— Девушка, у нас триста делегаций в день. Нужно соблюдать порядок.
— А ты за уборные отвечаешь? — спросила молодая контролерша.
— Я за рост надоев отвечаю, понятно? За рост поголовья. За снижение себестоимости.
— Плохо отвечаете, — сказала очкастая. — Цены на мясо когда поднялись? Это вы так себестоимость снижаете?
— А вы привыкли все даром получать. Привыкли на деревне выезжать.
— Бедненькая! — опять влезла молодая контролерша. — Совсем тебя заморили. Да на тебе пахать можно.
— Как же! Прошли те времена. Сейчас где сядешь — там и слезешь.
— Очень много вам свободы дали, — строго сказала очкастая. — Совсем распустились.
— Дали! От вас дождешься!
«У, воровка, — подумала Наташка, — дави их!»
— Государство вас орденом наградило, очень сухо сказала очкастая, — а вы такие слова?
— Ты моего ордена не касайся, — она прикрыла ладонью лацкан жакета. — Ты сама такой заработай!
— Давайте пустим ее, — предложила молоденькая.
— Ни за что! Она мыслит неправильно. Разве можно такое поощрять?
— Я про вас в газету напишу! — кричала доярка. — Я напишу, как вы ставите рогатки передовому опыту. Я вас всех с работы поснимаю.
Контролерши молчали — старая, поджав губы, демонстративно смотрела в сторону, как будто доярки с орденом здесь и не было, а молоденькая смотрела с интересом, какой она еще номер выкинет. Наташка пошла к кассе и на вырученную в метро мелочь купила два билета.
— Пойдем, — сказала она, — пусть они застрелятся.
— Я про них все напишу, — сказала доярка, — в «Маяк коммунизма». У меня там редактор знакомый. Знаешь какой ловкий! Пять минут с тобой поговорит — и готово, приезжай за гонораром. Он с них стружку снимет, будут знать, как с рабочим человеком разговаривать.
— Ты рабочий человек?
— Ну!
— А орден за что дали?
— За примерное поведение. У нас в школе одна подхалимка была, ко всем учителям ластилась. Они ее на медаль вытянули. А в институт она все равно не попала — разве в Москве за месяц ходы найдешь! Так и сидит теперь в конторе, костяшки перекладывает за семьдесят рублей. И медаль у нее ерундовая, даже в клуб надеть нельзя. А я после седьмого класса на ферме.
— Доярка?
— Ну, — она растопырила пальцы, — видишь?
— В какой павильон пойдем?
— А ни в какой! Зоотехник с председателем ходят — и ладно. А мне зачем?
— Чего же ты лезла?
— А как они могут не пускать? Да они ручки по швам должны протянуть, если рабочий человек идет.
Они сели на лавочку. Совсем рядом шумел фонтан. Солнце уже больше не пряталось, и вызолоченные женские фигуры по краям фонтана сверкали так, что было больно смотреть.
— Это знаешь, как назвать можно? — спросила девка. — Слава труду. Точно! Ты со мной не спорь. Я заголовки умею придумывать. Редактор говорит, что в центральных газетах так не могут. Мы с ним писали статью про навоз. Нужен заголовок, я и придумала — «Сделаешь так — будешь с удобрениями». Здорово?
— Так и напечатали?
— Ну!
— У, воровка! Мороженого хочешь?
— Давай, я все московское люблю. Только ты меня так не называй.
— Ничего, перебьешься.
По дороге Наташка посчитала мелочь — не хватило трех копеек. Она тронула за локоть какую-то расфуфыренную даму — та от нее, как от прокаженной, отвернулась. Попросила у дяди в полотняном костюме — тот тоже скривился, но три копейки дал.
— А хорошо! — сказала девка, мороженое так и хрустело у нее на зубах. — Если бы в городе жила, по десять пачек в день ела и на танцы ходила. А где у вас танцы бывают?
— Везде.
— А что танцуют?
— Твист.
— А как?
— Вставай, сейчас научу.
Доярка послушно встала, и Наташка под какую-то торжественную песню — она гремела из репродуктора — закрутила ее по площади.
— Бедрами, бедрами работай! — кричала Наташка.
Вокруг стали собираться любопытные. Зрелище было смешное. Костюм на доярке вот-вот должен был лопнуть. Но, видно, крепкие нитки были в районном ателье.
— Ух, больше не могу! — простонала она, повалившись на скамью. — Купи еще мороженого.
— Сама купи.
— Ну тогда не надо. Я думала, что ты меня уважить хочешь.