— Да, но только с личными фотографиями. Если кто-либо из тех, кто сидит со мной на скамье подсудимых, предъявит альбом со снимками другого рода, тогда я вынужден буду признаться. Это не относится только к одному Генриху Унферхау. Он моего доверия не заслуживает. При этом мне хочется напомнить суду, что Унферхау — обершарфюрер, а я всего лишь унтершарфюрер.
— Это мы знаем. Речь идет не об Унферхау. До августа 1942 года вместе с вами в Собиборе служил эсэсовец Курт Франц. Его потом перевели в Треблинку. У Курта Франца, осужденного на днях в Дюссельдорфе, нашли альбом с надписью «В память о чудесных временах». В этом альбоме имеются фотодокументы…
— Возможно, Курт Франц сам фотографировал.
— Я бы вам рекомендовал набраться терпения и дождаться, когда настанет время для вещественных доказательств. А теперь ответьте на следующие вопросы: кроме фотографирования, что еще входило в ваши обязанности?
— Мне приходилось выполнять различные приказания.
— За лесную команду вы отвечали?
— Не всегда.
— Были ли случаи, когда вы лично вешали или расстреливали кого-нибудь из лесной команды?
— Нет, нет и еще раз нет!
— Побег двух заключенных во время работы лесной команды вы помните?
— Да. Такой случай я помню. Эти двое убили охранника и пытались бежать.
— Почему пытались?
— Потому что их поймали и расстреляли.
— Обоих?
— А как же? Бежать из Собибора невозможно было.
— Но ведь они были вне территории лагеря?
— Неважно. Достаточно было снять телефонную трубку, чтобы из всех окрестных гарнизонов за ними была послана погоня. Тот, кто попал в Собибор, не должен был выйти оттуда живым. Так приказал Гиммлер.
— Кто расстрелял этих двоих? Вы или кто-либо из сидящих рядом с вами на скамье подсудимых?
— Ни я и никто из тех, кто здесь сидит. Это сделал Нойман.
— Нойман? Вы говорите так потому, что Нойману уже ничто не может повредить.
— Я говорю «Нойман» потому, что такие дела он любил делать сам, и никто не осмеливался этому противиться. Даже комендант лагеря. Нойман следил за тем, чтобы имущество заключенных отправлялось в рейх. Все знали, что самое ценное он забирает себе, отсылает своим родителям, жене, многочисленным любовницам, но перед ним все дрожали и молчали. Когда мой брат Ганс получил отпуск, он повез свой небольшой ранец и два больших чемодана для потаскух Иоганна Ноймана.
— Суд интересует Франц Вольф, а не Нойман. Добра, надо полагать, всем вам хватало.
— Хватало. Однако у большинства доставленных к нам заключенных ничего не было: какие-то нищие, голодранцы. Если у них что-нибудь и было, то скорее в голове, чем в кармане. Но их головы никому не были нужны.
— Обвиняемый Франц Вольф! Не забывайте, где вы находитесь. Ваши слова могут быть истолкованы как расовая ненависть к народу.
— Почему к народу? Ко всем народам, кроме немцев, у меня одинаковое отношение.
Председатель посмотрел на свои ручные часы и объявил, что сегодняшнее заседание суда закрывается, а очередное состоится послезавтра, 9 сентября, в девять часов пятнадцать минут утра.
Свой отчет в газете «Виртшафтланд» за 8 сентября репортер Вернер Дидерихс назвал «Их дороги скрестились на акции «Т-4», после чего идут подзаголовки:
Строитель газовых камер — Ламберт.
Составитель актов — Юрс.
Деятельный — Шютт.
Старший полицай — Лахман.
Городской музыкант — Унферхау.
Фотограф — Вольф.
Глава десятая
ТРЕТИЙ, «СВОБОДНЫЙ» ДЕНЬ
НЕ СКАЗАВ «ДО СВИДАНИЯ»…
Если бы не хозяин отеля, у Берека была бы довольно беспокойная ночь и новый день для него наступил бы еще до того, как кончился предыдущий. Днем Иоахим Гаульштих занемог. Его беспокоила тупая, ноющая боль в животе. Обедать он не стал. Георг Нойман предложил ему остаться в отеле и отлежаться. Но Гаульштих об этом и слушать не хотел. Не для того он тащился сюда поездом из Бонна девять часов.
Лег он рано, но около одиннадцати вечера проснулся от острой боли. Его тошнило, и он ощущал такую слабость, что с трудом добрался до номера своего друга.
— Герр Нойман, мне плохо, очень плохо.
Кто мог сказать Нойману, что в отеле проживает врач? Как бы то ни было, позвонив Гутенбергу и сообщив, что один из постояльцев нуждается в неотложной медицинской помощи, он спросил:
— В каком номере проживает доктор?
— Сию же минуту иду к вам, — отозвался Гутенберг.