Находясь в сознании она понимала, что веревка на шее у Гены слишком натянута чтобы он мог долго дышать. Собрав остаток сил Ника как можно громче воскликнула на всю округу: - Помогите! Спасите!
Таксист, который от безделья ожидания вышел из машины, лениво подошел к мосту, услышал этот крик и уже потом увидел лежащую у перил женщину. Он чертыхнулся и бросился к ней, на бегу приседая и поддержал Нику за затылок, метнул взглядом на верёвку и уцепился в неё своими большими, грубыми ладонями. Ника благодарно посмотрела на него: --Давай. Тянем!
--Да куда тебе тянем, ты сама как соломка, отползи, не мешай!, - ответил крупный мужчина водитель такси. Но Ника упорно не отпускала верёвку, хоть малыми птичьими усилиями, хоть как-то, стараясь помочь вытащить Эдика на мост.
Кряхтя и пыхтя, срывая кожу на ладонях они таки дотащили Эдика до перил и поразились. Обе свои ладони прыгальщик просунул между веревкой и шеей чтобы не задохнуться, но всё равно он обмяк и его лицо набухло от прилива крови и выглядело пунцово-голубым. Эдик не дышал. Схватив его за плечи таксист с малой помощью Ники перевалили-таки его обмякшее тело за бортик моста, сами надрывно дыша и спотыкаясь.
--Он жив!?,- гаркнул на неё таксист.
--Я не врач, но надеюсь что ещё да,- устало прохрипела Ника.
--Ну так делай, что там положено, дыхание ему в рот, твой же бедолага или придурок!,- отдышался таксист, - я не собираюсь его целовать, да и не умею я толком!
- Конечно,- мысленно пронеслось у Ники, но она промолчала и начала торопливо делать искусственное дыхание Эдику, двумя пальцами зажав ему нос. Тело никак не реагировало, но нитка пульса на шее слегка тикала в пальцы. –Может скорую!, - Ника оглянулась, таксиста не было нигде. Вдруг шелест машины и рёв мотора смешались с резко подскочившими задним ходом колесами такси. Хлопнула дверь. –Давай сюда! Вмиг довезу эскулапам, не фургон же!,- промычал таксист, затягиваясь сигаретой прямо во рту, и подхватывая тело за подмышки.
--Подожди!,- вскричала Ника и от отчаяния ударила ребром ладони что есть силы обмякшему телу в область сердца, второй раз- бах,- в область солнечного сплетения. Вдохнула воздух, набрав его сколько смогла, и резко выдохнула пострадавшему в рот.
Эдик закашлялся и со рта его выступили хлопья пены, которые напомнили Нике своими разводами некую издевательскую ухмылку джокера.
-- Это вот так ты постарался!? Скотина,скотина!,- кричала Ника продолжая лупить кулаком в грудь уже дышавшему Эдику, медленно открывшему глаза с поволокой, полные слёз и белесого тумана вместо зрачков. Она инстинктивно и, от женского такого страха пережитого, напополам с отчаянием ещё продолжала хлестать его ладонями по щекам.
--Ну всё, всё, пора успокоится, а то он опять вырубится!,- перехватил её ладони дядька таксист.
Ника обмякла и потупилась на землю возле своих разорванных кроссовок,- Благодарю. Нет, Спасибо Господу вначале и безмерно, -промямлила она и ощутила, как ускользает её собственное сознание под грузом пережитого стресса и от боли в ногах и руках, перед этим пронеслась у неё мысль, что если это действительно Эдик, то он не стоит таких жертвенных переживаний и спасений. Но она должна была попытаться, чисто из милосердия. Экран мира тут же для неё погас. Однако она ощущала себя всё ещё как некое невидимое облако в, словно бы, мыльном шаре, и не умела ни видеть, ни осязать ни думать. Даже не могла задавать себе вопросы и предполагать на них ответы. Она, оно, ничего не хотело. Это была абсолютная тишина, умиротворение и гармония. Наедине и непонятно где. Существу, что ощущало и назвало себя Никой, было стабильно, и покой казался вечным и абсолютно тихим.
Трое в лодке не считая придурка.
Как и каждое воскресение, около одиннадцати утра Гена остановился на пригорке посмотреть на детские игры. Мяч подкатился ему к ногам, и он поддал его игривым и, в то же время спортивным ударом. Игра возобновилась, а он тем временем размышлял, что думают о нём мамочки, которые сидят в тени деревьев на выкрашенных желтой краской старых рассохшихся деревянных скамейках. Гене нравилось представлять, что некоторые принимают его за прошлого известного футболиста, который со скрытой грустью наблюдает как подрастает новое поколение игроков, или же его считают за великого инженера, который, не потеряв своих простых привычек, находит время на ленивые прогулки и рассматривание всего вокруг с тихим умиротворением. Гена немного сожалел, что не всё попробовал в жизни, что не мог быть одновременно и тем, и другим, хотя, что истинно о нём думали чужие люди ему было плевать. Гена не был тщеславным и горделиво азартным в чем-то, скорее, был задумчивым и инертным на резкие перемены, но ему таки не давали покоя зря упущенное время, молодость и спущенные в унитаз возможности.