Я отошел от окна Полин. Идя на ощупь в темноте (мои пальцы касались только капель дождя, как легкой, но непреодолимой занавески), я дошел до места, где росла плакучая ива. Оттуда были видны все остальные окна. В особняке свет горел только в комнате Исабель. На другой стороне сада, в гостевом домике, Долорес сидела за своим столом. Она писала, не поднимая головы, как ребенок, отрабатывающий наказание. Время от времени она прикрывала ладонью рот или проводила рукой по волосам, не отрывая взгляда от бумаги. В этот момент она пересекала тропический лес на лодке. Я наблюдал за ней, стоя в реке, не двигаясь и не боясь, что на меня нападут крокодилы. Я видел, как она проплывала мимо по дороге полного одиночества и фатального невезения. Тот мир действительно для меня существовал. Долорес была той сорокалетней женщиной, постоянно переживавшей кризис и любившей кофе, мраморные тротуары и истории, спасавшие от тоски. Я почувствовал зависть к ней – к ее страстной задумчивости, к ее необыкновенной многоликости. Долорес была удивительной женщиной потому, что одновременно сидела дома и плыла по реке, потому, что ей нравился кофе, потому, что ее уделом был постоянный кризис. Холод становился невыносим.
Я вошел в дом через главную дверь и направился в свою комнату, чтобы снова переодеться в клетчатую рубашку и необъятные брюки, но, проходя мимо лестницы, ведущей на второй этаж, услышал стон. В ту ночь я понял, что Долорес в чем-то была права. Наверху меня ожидало постыдное зрелище, которое мне было бы лучше не видеть. Я поднялся по лестнице, стараясь не шуметь и с беспокойством глядя на мокрые следы, остававшиеся после меня на ступеньках. В коридоре никого не было, и все двери были закрыты. Снова послышался стон, заставивший подумать об агонии, как будто кому-то сдавили горло. Стон доносился из комнаты Исабель. Я уже собирался постучать в дверь, но меня задержало смутное подозрение или, возможно, порочное желание остаться наблюдателем. Как бы то ни было (хотя это и не может служить мне оправданием), я думаю, мы видим вещи на секунду раньше, чем они предстают перед нашими глазами в действительности. В нас есть нечто такое, что помогает нам предчувствовать события: подобно тому, как, слушая музыку, мы не напрягаемся для восприятия каждого нового аккорда, нового ритма, а заранее интуитивно их ощущаем. Как бы то ни было, я не стал стучать в дверь. Я посмотрел по сторонам и нагнулся, чтобы заглянуть в замочную скважину. Заключенная в овал смутных очертаний, как неясный дагерротип, была видна кровать Исабель Тогорес. Писательница держала в своих объятиях Антона. Тот, покрытый потом, с выпученными глазами и открытым ртом, окруженным пеной, издавал непрерывный жалобный стон. Она смотрела на него, заливаясь слезами, и приговаривала тихим голосом: «Отдыхай. Я позабочусь о тебе, Антон. Я люблю тебя. Люблю. Отдыхай». Одной рукой она поддерживала его голову, а другой ласкала его.
* * *– А ты что скажешь? – спросил Пако.
– Значит, дело так. Собираются назначить другого. Немца, я думаю. Такие дела, – говорил Умберто, не отрывая взгляда от шахматной доски.
– А ты-то что скажешь по этому поводу?
– Ничего. Что мне сказать? Мне нечего сказать. Такие вот дела.
Я заменил уже догоравшие свечи на новые. Все внимание Пако и Умберто по-прежнему было приковано к игре, но ни один из них не сделал следующего хода. Они замолчали, заметив мое присутствие в гостиной. Я не осмелился спросить, не нужно ли им чего, и молча удалился. Проходя мимо буфета, я заметил, что Антон Аррьяга оставил там наброски своего рассказа. Я захватил их с собой и потушил свечу сразу же, как вошел в кухню. Некоторое время я стоял, спрятавшись за дверью.
– Какое место тебе предложили? – спросил тогда Пако.
– Отдел испанской прозы. Директор. Ты же знаешь, что я не очень силен в сочинительстве. Лучше мне заняться издательским делом. В любом случае я не собираюсь оставлять литературу. Думаю, мне еще есть, что сказать. К тому же можно все-таки найти авторов не без таланта. Я собираюсь полностью все обновить. Надеюсь, прибыль будет неплохая.
– Ну ты и сукин сын!