– Вы разочаровываете меня, – сказал Антон.
Наступил момент попытать счастья. Я был неуверен, но должен был попробовать. Я мог сделать это сейчас или никогда.
– Не верь этому, – пробормотал я едва слышно.
Антон тотчас повернулся ко мне. Это движение было таким резким, что мне даже послышалось, как хрустнула его шея. Он смотрел на меня прищуренными глазами, как будто я сказал ему что-то оскорбительное, хотя, конечно же, это было не так. Я успокоился, увидев, что его лицо осветилось улыбкой.
– Продолжай, – сказал он.
Все остальные внимательно смотрели на меня. Я отступил на шаг назад, но уже почти не сомневался, что действительно нашел верный ключ.
– Не верь этому, – повторил я. – Всё – только литература.
– Верно!
Антон встал и подошел, чтобы обнять меня. Он прижал мое лицо к своей груди. От него сильно пахло потом и еще чем-то довольно неприятным. Он продолжал говорить, не отпуская меня и по-прежнему держа руку на моем плече.
– Всё – литература. Всё! Я же так очевидно вам это показал, черт возьми! Это было совсем просто. Нужно было взять проклятие и изучить его немного. Внутри его было окончательное послание. Достаточно было прочитать первое и каждое десятое слово. Всё – литература. Voila! Проклятие было мистификацией. Как можно было поверить в его истинность? Это была игра Гонсало де Корреа. Интеллектуальная игра, и ничего больше. Но это показывает, что нужно читать до конца, нужно уметь читать. Рикардо Пилья писал, что литературные произведения всегда содержат в себе не просто историю, а великую идею. Я бы сказал даже больше: это пространства, где пересекаются две или несколько историй. Именно это придает им глубину. Поэтому они удивляют нас, волнуют. Чехову принадлежит мысль, гораздо более гениальная и менее запутанная, чем моя: «Человек в Монте-Карло идет в казино, выигрывает миллион, возвращается домой и кончает жизнь самоубийством».
– Ну и племянничек! – сказала Исабель, глядя на меня, как будто я был великолепнейшей репродукцией «Менин». – Этот мальчик с каждым днем удивляет меня все больше и больше.
Пако смотрел на меня с гордостью. Это был мой триумф, несмотря на неудачу со шляпами. Я тоже был горд тем, что мне удалось отгадать окончание рассказа. Я боролся, чтобы добиться этого. Я боролся против всей грязи мира, мне пришлось пройти сквозь лес слов и недомолвок, чтобы достичь последнего бастиона этой истории, самого ее сердца. «Если бы сердце умело думать, оно бы остановилось», – писал Пессоа. Но я стоял там, с кофейником в руках, и был готов продолжать борьбу. В семнадцать лет человек чувствует себя способным на все. В истолковании Антона недоставало чего-то еще, что могло бы объяснить то смятение, овладевшее мной прошлой ночью, когда я ложился спать.
– Я был неуверен, – сказал я. – Я был неуверен, действительно ли это зашифрованное сообщение. Вчера я заснул с мыслью, что эта фраза могла оказаться случайной. Это не давало мне покоя и в то же время нравилось мне. Это… это означало, что все-таки полет ласточек мог действительно иметь значение и дон Атаульфо был прав. Я подумал, что он сошел с ума именно из-за этого: ему удалось расшифровать эту фразу, но он не знал, действительно ли Гонсало де Корреа задумал ее или это была случайность. Страшновато думать об этом. Но мне все это нравилось. Каким было бы тогда окончание рассказа? К чему бы оно нас привело?
Наступила долгая и напряженная тишина.
– Ну и ну! – воскликнул наконец Пако. – Наш повар решил дать другой оборот твоему рассказу, Антон. Неплохо, неплохо. Рассказы ничего не стоили бы без нескольких капель магии.
На лице Антона появилось выражение досады. Очевидно, ему было не по душе, что такой простак, как я, вмешивается в его рассказ. Кроме того, Пако не совсем кстати пришелся со своим комментарием. Однако несмотря ни на что, я с некоторой самоуверенностью продолжал считать свой вариант наиболее подходящим окончанием истории с рукописью. Голос Полин вывел нас из наших теоретических спекуляций: