Кажется, я добился своей цели — шокированный моей откровенностью, Эдик наконец-то пришел в себя. Он уставился на меня с таким удивлением, будто не поверил тому, что слышит.
— А ты не боишься, что за это время привяжешься ко мне? — с нервным смешком спросил он.
— Думаешь, я и вправду могу к тебе привязаться? — сказал я, копируя его интонации. — И не обидно проебать такой шанс?
— Хорошо, я обещаю, — кивнул он.
— Обещаешь что? — на всякий случай уточнил я.
— Обещаю вести себя хорошо, пока ты тут работаешь. Устраивает? Или мне нужно дать письменное обязательство и расписаться кровью?
— Не надо, твоего слова мне достаточно.
Он замолчал, склонив голову. Я подошел и осторожно взял его за руку, пытаясь незаметно нащупать пульс.
— Не говори отцу, ладно? — вдруг сказал он. — Федор ничего не расскажет, я его попросил. А больше никто не знает.
— Ладно, если Федор не проболтается, обещаю сохранить все в секрете. А теперь отдыхай, лекарство лучше подействует, если ты будешь лежать спокойно.
— Ты не мог бы налить мне сока, прежде чем уйдешь?
Я протянул ему стакан и уже направился было к двери, когда услышал за спиной ойканье и короткое матерное слово.
Я обернулся — на майке Эдика красовалось здоровенное мокрое пятно.
— Вот черт, — с досадой сказал он, — дай мне другую, пожалуйста.
Я подошел к нему и помог снять испачканную майку — он послушно поднял руки, как маленький ребенок. А потом вдруг обнял меня за шею и притянул к себе. Я попытался было возразить, но он тут же перебил меня.
— Подожди, Андрей, — прошептал он, — побудь со мной немного. Просто замри на минуточку, ладно? Если тебе не противно.
Противно не было, да и с чего бы — мне постоянно приходилось к нему прикасаться, я к этому привык. Когда больному трудно передвигаться, неизбежно возникает близкий физический контакт. Мы обнимали друг друга по много раз в день, но раньше для того всегда была веская причина. Необходимость.
— Эдик, не надо, — мягко сказал я, — ты же знаешь, что это невозможно.
— Знаю. Я калека и урод.
— Не в этом дело…
— В этом. Думаю, я мог бы выздороветь, если бы очень захотел. Если бы мне было, для чего хотеть. Или для кого. Для тебя.
Я попытался было возразить, но он быстро прижал ладонь к моим губам.
— Ничего не говори, ладно? Я понимаю, что тебе это не нужно, и, может быть, даже смешно слышать от такого, как я. Я просто хотел, чтобы ты знал, — он на секунду прижался губами к моей щеке и тут же отодвинулся. — Иди, уже поздно. Мне и вправду нужно отдохнуть.
Он хочет, чтобы я знал! А меня кто-нибудь спросил, готов ли я к этому? Я обычный человек, достаточно взрослый для того, чтобы воображать себя супергероем, защитником слабых и обиженных. Я ничем не заслужил того, чтобы он мне так верил.
***
Федор действительно ничего не сказал нашему боссу, и я впервые задал себе вопрос: кому он предан больше, отцу или сыну.
Примерно неделю Эдик вел себя почти как всегда, но накануне новогодних праздников снова захандрил. Он больше не изводил меня капризами и придирками, а впал в какое-то равнодушное оцепенение.
Он покорно разрешал вывозить себя на прогулку и даже не отказывался от тренировок, но занимался вяло и неохотно, да и то, когда я стоял у него над душой. Стоило мне чуть отвлечься, и он начинал халтурить. Я попытался делать вид, что не замечаю этого, и тогда он сменил тактику — не отпускал меня от себя ни на шаг, даже выдал в мой адрес какую-то язвительную фразочку насчет использования рабочего времени в личных целях.
Дома он почти не покидал своей комнаты, целыми днями бездумно щелкая пультом от телевизора, не задерживаясь больше минуты ни на одном канале, или просто глядел в окно.
Такое поведение Эдика, казалось, никого не удивляло и не беспокоило, кроме меня. Видимо, все остальные привыкли к таким перепадам в его настроении и старались лишний раз не беспокоить и не раздражать больного.
По моему мнению, это было неправильно и даже вредно — незачем позволять ему сидеть взаперти и вгонять себя в тоску, пусть лучше психанет как следует, сбросит напряжение и поскорее придет в себя. Так что я на свой страх и риск начал доставать его, пытаясь расшевелить.
Я твердо решил не повторять прежней ошибки — Эдику нужна адекватная реакция на то, что он делает. Терпение для него означает равнодушие. Когда я ставлю его на место, он, как ни парадоксально, чувствует, что он мне не безразличен. Что я вижу в нем личность, а не какой-то абстрактный объект для ухода и лечения.