— Митрей Иванович, князь наш великой, дозволь слово молвить! — начал Акинф Шуба на правах двоюродного брата Серпуховского. С лица они едины, только усы у Шубы вниз канули и голосом тонок...
Дмитрий кивнул неохотно.
— Каково разумеешь, великой княже, о Некомате?
— За измену в ответе он будет! А покуда я поял себе все деревни его и терем московский! Ладно ли створил, бояре?
— Ладно, ладно!
— Так, так!
— А с Ванькой чего делать станешь? — не отставал Шуба.
Вот привязался, дурак, не вовремя. Тимофей головой поник, воеводы заёрзали по лавкам, а у Морозова уши так раскраснелись, хоть лучину прижигай...
— Молодо-зелено... — проговорил Кочевин-Олешинский, но Дмитрий не поддержал его, однако и не ответил. Он смолчал и так же молча послал чашу мёду Шубе.
Столы придавил груз раздумий, да и до веселья ли, когда году не проходит, чтобы не садилась Москва на коней. Так ли было при Калите или Иване Красном? Четыре десятка лет не видала Русь набегов, и вот при Дмитрии началось... В чём тот горький заквас? Не он ли, Дмитрий, повинен?
— Димитрей свет Иванович! — это тиун Свиблов незримо оказался за главным столом, верно, прошёл за спиной припоздавшего слегка Боброка. — А ведь Некомат-от мстит тебе за того Серебряника, что ты с собою в Орду увёл!
— Так, так! — поддакнул его брат Фёдор и шеей подёргал.
— Некомат жаден, а Ванька Вельяминов глуп, да разве их страшиться? Опомнитесь, бояре! Ежели Москва не учинит единение земель — не устоять против Орды. Эвона, купцы фряжски намедни челом мне били, на Двину промышлять просились, а у самих одно на уме: не нагрянет ли Орда новым походом, понеже от того походу и они опасаются живота избыть. Все те фряжские, свейские, немецкие страны недреманным оком следят за нами: сломит нас Орда — не властвовать им в своих землях. Ныне они храбры, покуда Русь Орду за своею спиною держит, а ну падём? Как станет супротив Орды тот же немец? То-то! Недаром сам патриарх новгородский дары от ханов приемлет. Тьфу!
Из Царьграда доходили тревожные слухи о том, что патриарх готовит на московскую митрополию своего митрополита, который сменит Алексея. Такая смена церковной власти мало обещала хорошего, да ещё в такое смутное время.
Столы ломились от яств, перемены следовали одна за другой. Жареный баран, куры, гуси, утки и лебеди с яблоками мочёными, с ягодами и капустой. Богатое печиво на медах — пахучее и здоровое. Рыба жареная, солёная, вяленая: сёмга солёная слабо и крепко, осетрина, жаренная в масле, отварная, уха чистая осетровая, уха на отваре курином, утином и лебяжьем. Икра чёрная, красная, щучья с луком и без оного, с маслом и живая, лишь на столе солью тронута. Почки в рассоле, печень в сметане. Мясо, резанное потонку с грибами, и громадное число пирогов-загадок: в виде рыб, но с мясом, в виде барана, но с судаком... За дверью слышно, как дворня стучит топором — открывает новую бочку пива, и вот уже пошло оно на столы в больших глиняных кувшинах, полилось, пенясь, в широкие братины, кубки, яндовы.
— Заздравную чашу пьём за нашего великого князя, Дмитрия Ивановича, любезного брата моего!
— За него, за него! Истинно!
— Так, так!
— Доброе дело, Володимер Ондреич!
— За князя не выпить — княжество не крепить!
— Наливай!
— За тебя, Дмитрей свет Иванович!
Кое-как разгорелся пир, стало повеселее. Тут вскочил с лавки Дмитрий Монастырёв, глазом уж красен, но держится прямо, и речь хоть и дерзка, но тоже пряма:
— Великой князь! Сделай милость: отдай мне Тверь на щит!
Гулом одобрения ответил стол, особенно Князева малая дружина, только Тютчев что-то ляпнул, и там засмеялись, да Бренок от красного угла обронил невесело:
— Не сносишь ты, Митька, головы!
— Не сношу — меч тебе достанется, давно отказал тебе!
— Нет уж, живи дольше!
За князем был ответ, и он сказал спокойно:
— На щит русские города брать — поганско дело вершить!
Приумолкли столы. Лев Морозов, будто один за всех устыдясь, покачал головой.
— Вот кабы ты, Митя, Тверь-ту под руку мою привёл — низкий поклон створило бы те всё княжество.
— Надо, так приведу!
— Митька! — воскликнул Акинф Шуба. — Берегись: похвально слово — гнило есть!