— Что ня молвишь, Ольг Иванович, про Тверь с Москвою? Что довёл тебе вчерашнего дня гонец? — с обидою и бражной смелостью спросил князя ближний боярин.
Князь Олег отломил другую лебяжью ногу, локтем указал на кувшин с мёдом — налей! — подержал молчание и проговорил наконец хмурясь:
— Ня молвишь! Тут молви ня молви, а Митька-т Московский невиданной силой навалился на Тверь. Всё княжество под московскими полками.
— А кто под рукою у Митьки? — спросил Епифан, намеренно унижая московского князя именем, коим недостало называть боярину князя даже заглазно. Олег почувствовал в словах боярина поношение всему княжескому роду и насупился вновь:
— Заочников ня люблю! Ты вот изреки те слова прям Митьке-т Московскому! — Выпил мёду, обглодал полноги белотелой, лебяжей. Видя, что Епифан ждёт, заговорил: — Митька-т собрал ныне войско многое и престрашное. К Волоку сошлись полки бессчётны: все князья удельны и подколенны сели на коней с полками. Тесть из Нижня Новгорода со братом и сыном пришли, ростовский Василей с Александром, да ещё брата, Андрея, что в Орду с Митькой ездил, и того захватили, чину-важности ради! А ещё — Василей Ярославской, Федька с Мологи с той поры ещё злобу на Тверь держит, как Михайло повоевал их в прошлый раз. Белозерской Фёдор прикопытил, Андрей Стародубской, Иван Брянской, Роман Новосильской, а Иван Смоленской на большого князя, на Святослава, наплевал, отправясь ко Митьке Московскому.
— Подомнёт Москва Тверь — несдобровать Смоленску! Вытянет Москва смолян из-под Литвы, сам узриши, княже!
Князь Олег тяжело вздохнул, поглодал ногу и продолжал:
— Князенок Васька Кашинской, отцу своему подобно, крест целовал Михаилу Тверскому, а тут — на тя-бе! — сел на коня и поехал Тверь же воевати, предавшись Москве.
— Сила берё-ёт... — вздохнул и Епифан, он как-то весь сжался, будто от холода, ушёл в круглую бороду, широкую — в полплеча на обе стороны.
— Сила взяла уж! — мрачно поправил его князь Олег. — Княжество Тверское сплошь повоёвано. Деревни пожжены, хлеба вытоптаны и потравлены конями, а днями этима подошли новгородцы, гневом распалясь за Торжок. Покуда шли, всё жгли, скот отгоняли к Новугороду, полон немал взят...
— А Тверь?
— А Тверь... Не дождалась Тверь Литву: Ольгерд как глянул на силу московску — так и ушёл скороспешно.
— А Орда?
— Орда токмо ярлык выслала Михаилу, а войско не послано, ныне видит Мамай: Москву надобно не набегом лихим брать — того вельми мало, — а войною великою... Не-ет, Мамай не дурак. А я-то высиживаю, мню, что-де Мамай сгоряча набежит на Москву — ан нет!
— Ужель и Мамай в испуге?
— Такого, Епифан, за Ордой не водилось прежде да и ныне, при Мамае прегордом, не быть тому.
— А чему быть?
— Вестимо, чему: великому нашествию всей Орды!
— Господи, помилуй!.. — отпрянул от стола Епифан и закрестился торопливо, будто руку обжёг.
Уже догорела свеча, а князь Олег и Епифан Киреев так больше и не вымолвили ни слова, молча доедая жаркое. За шатром укладывалась малая дружина. Где-то ржал конь и ругался Князев подуздный.
Лебедь кричал над озером всю ночь.
9
Михаил Тверской стоял на стене города. Один. Стрелы шоркали порой рядом, падали за раскатом дубовых стен, у домов, где мальчишки с криком кидались за ними, набивая колчаны. Не потому князь был один, что стрелы несли смерть, а потому, что никто сейчас не осмеливался приблизиться к нему: гневен и грозен был Михаил. Шлем надвинул на глаза, а из-под него выбивало слёзы. Текли они по впалым щекам (не спал уже две недели), дрожали на широкой бороде. "То есть бесчестие мне!" — жарко шептали его багровые толстые губы. Узловатая, мужицкая рука в ярости сжимала рукоять тяжёлого меча. Ольгерд ушёл!
Михаил Тверской сумел оценить боевое искусство князя Дмитрия. Войска его приступили толково: в четыре дня навели два моста через Волгу, обложили Тверь плотным кольцом — мышь не проскочит. Весь день после этого готовились лезть на стены, а потом весь день тверитяне били их, пока те не отступили. Наутро затрещали окрестные леса — рубили лес москвитяне, а ещё через день уму непостижимо! — весь город был охвачен плотным тыном. Его москвитяне двигали всё ближе и ближе к стенам, укрываясь за ним от стрел защитников, и вот настали дни новых приступов. Кровь лилась под стенами и на стенах ещё несколько дней. Было видно, что Дмитрий не отступит. Вся надежда была на Ольгерда, и тот подошёл. К тому дню войско князя Дмитрия почти вплотную придвинуло тын, накидало к стенам приметы, подняло многоярусные туры, с которых стрелки лучного бою без устали били по стенам Твери. Загорелся мост у Тмакских ворот, загорелись стрельницы. Весь город был при стенах, и тверитяне потушили огонь. Тут мог бы настать перелом сражению: москвитяне не успевали мёртвых оттаскивать, в дыму задыхались, да Ольгерд не ударил и даже ближе не подошёл. Тогда Михаил растворил Тмакские ворота и вместе с воеводой Петром Хмелевым вырвался во главе трёх полков. Большие силы москвитян были в тот час на отводе, и тверитяне, растёкшись вдоль тына, посекли Дмитриевы сотни лучников, пожгли завалы-засеки, туры и приметы... Вот бы когда ударить Ольгерду! Но подошли новгородцы...