Елизар Серебряник возвращался из похода на булгар волжских, куда ходил он с частью большого войска, что осаждало Тверь. Начальствовал в войске сам Боб-рок. Елизару не терпелось увидеть своих, рассказать, как воевода Дмитрий Михайлович взял город Саинов Юрт или, проще, — Казань. Казанцы сдались, потому и не брали на щит. Боброк и тесть великого князя, Дмитрий Нижегородский, которого Казань повсегда беспокоила, привечая ордынские разбойничьи отряды, наложили на город окуп — две тысячи рублей, а ещё три тысячи велели дать на воинство.
Елизар берег в калите на шее серебро, что досталось ему, и неприметно для себя разгорался думами о новых походах, а прямей сказать — о новых наживах без труда. Недаром Лагута посматривал на Елизара недобро, корил за сбитую, неверную при ковке руку — вот она, служба-то Князева, вот она, поруха-то в человеке от службы той! Долго ли человеку испортиться?
Возвращались войска по Владимирской дороге, и до Клязьмы-реки полки двигались ни шатко ни валко, а после перевоза не удержать коней — неслись к стольному граду. Елизар видел, как лицо даже у самого Боброка горело нетерпеньем, шутка ли: покорить Булгарское царство и не потерять ни одного воина!
— Митрей Михайлович! Воевода! — кричал бесстрашно Тютчев. — Вели скакать к Москве, дабы оповестить, что мы поблизку!
Прищурился Боброк — ну и хитёр десятник стремянного! — выдержал немного нрав и кивнул. Елизар привстал в стременах, свистнул Тютчеву и указал пальцем на себя — меня возьми! Захарий кивнул. Он выкрикнул свой десяток, но на обочину выскакали человек тридцать.
— Отпрянь! — нахмурился Боброк. Подъехал и махнул плетью: по левую руку — назад, по правую — с Тютчевым на Москву. Повезло Елизару, и, спустя некоторое время, проскакав по Кремлю с радостной вестью, Елизар направился по Ильинке на Глинищи, а оттуда свернул на мост через реку Рачку и прямо на Гостиную гору. Затемнела на берегу Яузы слобода. Кузницы чернели прокопчёнными стенами. А вон уж и дерево у избы Лагуты, а рядом, слева, стоит его, Елизара, изба, совсем новёхонькая и просторна для малой пока семьи...
Лагутины ребята — во, глазастое отродье! — со свистом и визгом кинулись навстречу всаднику, и по этому крику, по этой неуёмной мальчишьей стремнине ему стало ясно: дома всё хорошо! А вон, кажись, и Халима с дочкой, с Ольгою!
— Дядька Елизар! Дядька Елизар едет! — Ребятня развернулась на ходу и бросилась обратно к избам.
— Акиндин! — крикнул Елизар старшему, тот обернулся, но не пошёл на зов, и Елизар понял: это младший так вырос у Лагуты — высок, последнюю мальчишью стать норовит сбросить и обрести мужичью, только шрам от плётки Вельяминова навеки выплеснулся из-под волос на щёку и слегка белел... Это же Воислав, меньшой, так вымахал...
В воротах кузницы стоял мужик, молодой, здоровый, — это и был старший, Акиндин. За батьку стучит молотом, теперь не до собачьих игр... Крохотная девчушка, Анна, похожая на мать не только именем, выбежала прямо под коня, но испугалась и закрыла лицо подолом, обнажив белую детинную наготу.
— Ох, как встречает дядьку Елизара! Аи, бесстыдница! Где батько-то? Да спусти подол-то, не то ворона искрадёт тя! Во, так! Где батько-то?
— А батьку медведь задрал!
Елизара холодный пот прошиб, а девчонка улыбается во всё лицо круглое. Вышла сестра Анна, тоже улыбка до ушей. Не-ет, тут что-то не так...
Халима налетела нежданно и жарко, как степной суховей, только не жгла, а сладостно опалила душу всем жаром своим, прижалась грудью к коленам его и тянула с седла.
"Потом... Про Лагуту потом..." — думал он, подхватывая Халиму, чтобы провезти её эти десять саженей до избы, как пять с лишком лет тому вёз её с Красивой Мечи.
— Теперь поедем с тобой? Да? — спрашивала она.
— Теперь уж скоро... — отвечал он, и кто бы понял их разговор: все эти годы просила она отвезти её в степь подышать ветром...
Вечером пришло всё семейство Лагуты во главе с хозяином. Халима уже растолковала Елизару, что Лагута вторую войну скрывался в лесу — ни на Тверь не ходил, ни на Казань. Как прослышит, в лес уходит, а дома велит говорить, что ушёл-де давно и без возврату — медведь, мол, заломал... Ясно теперь, почему знаменитый бронник не хотел ходить в "старших людях", с них спросу больше, как война сберётся.