Дмитрий выслал сторожевые полки, но на покров уже остались лишь следы от нашествия Арапши.
Русь ещё не оплакала мёртвых, а уже новое известие: решили мордовские князья, что повержен Нижний Новгород, напали на город, дограбить остатки. Однако второй сын князя, Борис Дмитриевич, собрал воинство и настиг полки и обозы мордовские у той же реки у Пьяны. Теперь побиты были мордовские полки и тонули в той же реке, где в конце лета тонули русичи.
В день ангела любимого сына Василия — в самом начале января — Дмитрий собрал в стольной палате бояр, воевод, ближних людей своих. Только веселья не было. С рундука в предпорожную палату вваливались бояре, собольи шубы складывали на лавки, обтаптывали снег, крякали, потягивали носом — хорошо пахнет из подклетной поварни. В палате уже кучнились бояре да воеводы, голова к голове, и о чём бы ни заходила речь, все сбивались на битву у Пьяны-реки. Вот уж и за столы сели, дождавшись, когда Митяй освятил трапезу.
Митрополит Алексей прислал через служку благословение князю Василию и всему дому Князеву и всем гостям, но сам быть не мог: с полгода уже не отпускала его болезнь.
— А Киприян-от сидит во Киеве! — напомнил Олешинский.
— Этакого не бывало: прислать нового митрополита на Русь, когда старый жив! — поддержал разговор Акинф Шуба.
— Справно ему отповедал наш великой князь: есть у нас митрополит, а иного не надобе! — громко, чтобы слышал вошедший в палату Дмитрий, сказал Олешинский и пошёл цапать одной рукой бороду, другой — волосы.
Монастырей с Кусаковым и Кошкой пытались поддеть кого-то шуткой, хотели веселья, коли день весёлый, но не выходило пока. Чуть припоздав, явился Фёдор Свиблов. Не всё ещё видали его после возвращения из нового похода в мордовскую землю. Он водил туда московский полк и вместе с полком Бориса Нижегородского наказал союзников Мамая.
— Как воевалося, Фёдор? — спросил Монастырей. — Всю землю пусту створили! — дёрнул шеей Фёдор Свиблов.
Тут бы и разгореться, мнилось, веселью. Великий князь посадил на колени шестилетнего Василия, поцеловал его, одарил прилюдно новой шапкой собольей и крохотными латами, изделием Лагуты. Громко все восхищались подарком, хвалили Василия, желали ему здоровья и отцова ума.
По первой же чаше стало видно, что меды на столе слабые, а пиво густо намешано с мёдом и только гнало пот, а в голове оставалось трезво. Первым крикнул Дмитрий Монастырёв:
— Княже! Почто меды слабы?
На удивление, князь не осерчал, а будто бы даже обрадовался. Со своего высокого стольца-приступа он громко сказал:
— Бражны меды на Пьяне-реке остались!
Вот оно! Вот куда метил Дмитрий, и спроси Монастырёв, не спроси, а великий князь нашёл бы место слову этому. Нет, недаром поставлены были слабые меды!
— Там всё выпито! — снова крикнул Монастырёв, видимо дома жахнул яндову своего мёду.
— Эко, возглаголал! — нахмурился Дмитрий и ссадил сына на пол, подтолкнул слегка — иди к матери!
Молча пили слабый мёд. Кошка причмокивал. Олешинский лукаво хвалил.
— Чего в Орде, Дмитрей свет Иванович? — спросил тиун.
Это было интересней медов, и затихли снова столы.
— Дело спросил, Микита Свиблов...
Дмитрий собрался с мыслями, обвёл столы взором строгим — все свои заговорил:
— Мамай готовит великий набег на Русь. Несговорчивых эмиров на плаху ведёт. Владыку нашего из Сараю своего гонит вон! Арапшу пригрел, а тот пришёл ажио с Арал-моря — вон куда раскрылил волю свою! До медов ли нам, братие? Со Пьяны-реки хмель долго не выветрится, а в Переяславле, в Нижнем, в Муроме, в Юрьеве, во Владимире — тамо останется по вси дни — хмель слёз горьких... Вот мы рады, что повоевал наш добрый воевода землю союзника Мамая, а ведь Мамай придёт к Нижнему, не оставит тот город неотмщённым.
— Отстоим! — раздался голос Монастырёва...
Разъезжались непоздно. Тихо и светло было у каждого на душе: что ни говори, а посидели, послушали великого князя — будто сторожевые полки расставили: спокойно стало на душе.
Затихли ступени на рундуке. Лошади проржали уже на церковной площади. Далеко-далеко, у Фроловских ворот, что у церкви Спаса, прокричал страж, затворяя за последним. Дмитрий стоял один в собольей шубе внакидку, без шапки и смотрел на ночную зимнюю Москву. Было тихо и морозно. Город казался не таким большим, как летом, он исчезал из виду совсем близко: снегом сровняло крыши и пустыри, сады и реки, только изредка мелькнёт в непостижимой земной дали редкий ночной огонёк — баба вышла к стельной корове, скороспешно побежали за знахарем к умирающему или к повитухе для роженицы... Город лишь угадывался от этих огней, напоминал князю, что он живёт, затаясь под щедрым русским снегом.