— Эзен! — вдруг очнулся он от своих мыслей. — Скажи нам: что будет, если князь Дмитрий побьёт Бегича?
Неприятен был такой вопрос хану, и, будь на месте телохранителя кто-нибудь поумней, он не простил бы такой вольности.
— Если князь Дмитрий побьёт Бегича, я привяжу этому угла ну деревянный хвост и заставлю гонять вокруг дворца и бить головешками, пока он не сдохнет! Он не должен поддаться русичам! Их побил мелкий царёнок Арапша, а войско Бегича втрое сильнее!
Курултай приутих и не раздражал больше хана. Долго пили кумыс без музыки, сосредоточенно обдумывая грядущий великий поход, но как ни прикидывали, а Русь лежала на пути, и всем было ясно: возьмёт Бегич Москву или побьют его русичи — новый, более серьёзный поход на Русь неминуем.
На третий день прискакал из степи гонец и выкрикнул перед дворцом, что Бегич разбит на реке Воже. Мамай спокойно встретил это известие.
— А где Бегич? — спросил он воина, разглядывая его рассечённые доспехи, шею за бармами с запёкшейся кровью, — этот сотник был в самом пекле.
— Бегич сумел уйти на наш берег. Я был с ним, великий хан...
— И что?
— Бегич оглянулся на остатки избиваемого войска, бросившегося в воду, и велел мне стрелять ему в спину, когда он отъедет на десять крупов коня...
— И ты выстрелил?
— Я попал ему... Он ехал тихо, не шевелясь, чтобы мне было удобно... Я попал ему под левую лопатку...
Прежние ханы за такие чёрные вести убивали гонца на месте, но Мамай был доволен. Он приказал принести саблю в золочёных ножнах и протянул саблю сотнику, на удивление всему курултаю.
— Как тебя зовут? — спросил Мамай.
— Сотник Гаюк, великий хан!
— Тысячник Гаюк! — воскликнул Мамай, и дворец, на ступенях которого стоял Гаюк, ответил восторженным гулом. — Вернись к остаткам убегающего войска, прими команду над ним и скажи всем: это поражение — сигнал к великому походу! Дайте тысячнику Гаюку моего любимого каракумыса!
4
Под утро вернулся бронник Лагута, отыскал Елизара в той приречной лощине, где он оставил его ещё в разгаре сраженья.
— Жив ли, Елизаре?
— А-а... Пришёл...
Лагута задрал ему рубаху на вспухшем, почерневшем боку, стал менять холстину. Велел молчать, а сам разговорился:
— Мы за ними бежали аж в сутеми. Мно-ого побили! Коли б ране началось, всех побили б, а так утекли в степь — догони-ко, поди! А добрища-то на том берегу! Я телегу с шатрецом пригнал, а в телеге-то — баба! Робята переяславские отнять бабу-то хотели, куды тебе, рекут, отдай, мол нам, а я им — нет! У меня до баб татарских есть один охотник. Вот токмо пообмочься тебе — поглядишь.
Елизар слабо улыбался на его слова. Он страдал от удара копьём, оно прошло вскользь по правому боку, отскочив от лёгкого калангаря, но жалом своим, рожном, ухватило мясо... Всю ночь он метался, грезился приступ татар. Те кинулись после переправы на головной полк, где во втором ряду стоял он, Елизар. Наткнувшись на копья русских, растерявшись оттого, что русские не побежали, татары отпрянули и стали нещадно палить из луков, а сами растекались вдоль реки, пытаясь обойти правое крыло, где командовал ближний воевода Тимофей Вельяминов с Андреем Полоцким, и левое, где стоял Даниил Пронский. В головном полку был сам великий князь, и Елизару был слышен его го-лось за спиной, совсем близко. Он не понимал, почему князь дал татарам переправиться почти всем, однако потом стало ясно... Лучный бой был выгоден врагу, и тут великий князь приказал ударить навстречу всеми силами, И ударили. И сшиблись. И пошла рубка... Вот кабы не это копьё...
— Я его топором упредил — плечо порушил! — говорил с жаром Лагута. Ежели желаешь, найду его. Жив был, да, видать, конями затоптали. Найти?
— Невидаль! Не на-адо...
— Я жалеза сейчас насобирал мешков шесть, ей-богу! Вот токмо не увезти всё-то на единой подводе: ты, татарка, жалезо...
— Туман вельми плотен... Не нападут?
— Кому нападать-то? Мала толика утекла в степь, а так все порублены да побиты! Лежи покойно... Больно? Ну, лежи!
— Водицы бы испить...
— От незадача! Ну, лежи, я подале отойду: вода красна в Воже, трупье плават. Так и плават, на всяк шаг по два да по три... О, господи! Я шлемом зачерпну...
К ночи остановили погоню: темнота и обычай татарских воинов на скаку отстреливаться своими страшными, рубящими кольчугу стрелами были просто не на руку русским. Дмитрий велел свежим конным полкам всю ночь продвигаться шагом, покормить немного коней, а поутру настигнуть отступавшего врага и напасть на него ещё раз. Вторая половина воинов, в основном сильно пострадавший, головной полк самого Дмитрия и два полка поменьше — тысячи по три воинов — Монастырёва и Кусакова, вернулись на левый берег Вожи и стали на костях.