А кругом валил народ. Плотные серые толпы мальчишек в старых зипунах, во рвани шапок песком пересыпали слева и справа. Поддаваясь общему движенью, спешили неторопливые обычно кузнецы, кожемяки, горшечники, плотники, мастера каменного строения, дегтяри, дровосеки... Особо держалась, не смешиваясь даже в общей толпе, дворня разных бояр. Челядь... В чёрных сотнях были повольней на слово. Они кричали без большой оглядки на бояр и великого князя:
— И чего не хватало Ваньке? Жил бы!
— Не нам попа каять, на то есть другой поп!
— Пришёл кончик, сердешному! Думано ли?
— Судила судьба киселём заговеться!
— Небывало дело: прилюдно живота избыть!
— Вот судьба: ныне губы в мёду, а наутрее — во гроб тебя кладу!
— Простил бы великий князь — Ванька бы век за него молился!
— Не-е! Тут сошлись, како кистень с обухом!
— Нельзя прощать: зло коренливо!
— А пролита кровь — не во зло?
— Вот то-то и есть: Андрей Боголюбской убил Кучку, и его убили...
— Прикуси язык! Не то в башне Беклемишевых вырвут!
— А у меня их два, языка-то! Един — для господа бога, другой — для дьявола!
— Богат Тимошка — и кила с лукошко!
— Зрите! Едва не пал Ванька!
Телега с Иваном Вельяминовым вытягивалась из рытвины и разворачивалась у широкого старого пня. Все три полка-дружины пошли по кругу, стали оттеснять напиравший народ и с трудом оттоптали свободный пятачок земли, похожий на измятый щит.
— Жмых, развяжи его! — крикнули из дружины гридников. Но Жмых и ухом не повёл. Он выдернул из сена, из-под Ваньки, топор, положил его на плечо и запохаживал у телеги. Никто из больших бояр, как и Дмитрий, не знал порядка этому непривычному делу и потому всё шло комом. Великий князь требовал исполнить его повеление боярам. Те зашушукались и стали выкликать всё того же Григория Капустина. Когда московский богатырь, чуть оробев (не его ли опять заставят голову рубить), приблизился к телеге и сказал Жмыху тихо некие непонятные другим слова, знакомые тому по страшной башне, тот забегал. Зубами вцепился в верёвки и развязал узлы. Огладил Ивана.
— Не робей, я тя не больно...
— Брысь!
Иван Вельяминов поднялся на ноги. Одна упёрлась в грядку телеги. Сено, зелёное, свежее, только-только накошенное на подмосковных лугах, доставало ему колено другой. Он оглядел. Кучково поле и смотрел, казалось, не на народ, не на воинство князево и не на князя, а куда-то дальше, будто что-то вспоминал. Может, и впрямь, вспомнился ему тот день, когда наехал с сотней татар посол Сарыхожа, и он, ещё совсем молодой, скакал рядом с отцом, тысяцким Вельяминовым, потом мчался от воинства за коршуном и подстрелил хищника из лука... Давно было...
На телегу вскарабкался духовник великого князя, отец Нестор. Пока лез, помял бумажный свиток и, расстроясь, оглянулся на великого князя, расправил свиток в дрожащих руках и прочёл повеление о казни. Не все слышали, и потому пошло передаваться из уст в уста — загудело, заколыхалось поле Кучково.
Жмых потянул Ивана с телеги. Вельяминов отбрыкнулся от него ногой и глянул на великого князя. Сощурил глаза, уколотые блеском золочёных поручей Князевых, на коих играло августовское солнышко, ещё тёплое, но уже ослабевшее, прихворное. Дмитрий сказал что-то брату, тот — Боброку. Боброк подумал и велел Кошке что-то доправить у телеги.
— Фёдор! — окликнул Боброк вдогонку. — На все поле гласи!
Фёдор Кошка на телегу не полез и прямо с земли обратился к обречённому:
— Великой князь дозволяет тебе, Вельяминову Ивану, сыну Васильеву, выговорить волю свою последнюю!
Иван Вельяминов вскинул голову:
— Сладка была бы моя воля, да дьявол её стережёт! — Тут он с насмешкой глянул на великого князя и криво усмехнулся.
Гулом ответило Кучково поле. Где-то совсем близко ахнула женщина и послышались ещё голоса.
— Лепотою в лице всю родовую обрал Иван!
— Простите меня, люди, грешного! Прости и прощай, матушка, прими поклон низкой от сына своего! — Иван поклонился в сторону Неглинной, потом всему люду московскому.
Жмых опять стал тянуть Ивана с телеги, но тот вновь оттолкнул его ногой и уже торопливо, боясь не успеть, заговорил:
— Великой княже! Нет у меня к тебе ни мольбы, ни жалости. Высоко вознесён ты богом, но помни: Боголюбский князь не ниже летал!
И в тот момент, когда поле вновь ответило гулом, к телеге подъехал Фёдор Кошка, сказал что-то Ивану, но тот махнул рукой — отойди! — и продолжал:
— Спасибо тебе, княже, и за то, что не задавил меня в крысином углу! Дивно мне сие, ибо Москва стоит и грязнет на подло пролитой крови, отойти ли ей от обычая?