— Пора! — потребовал Дмитрий.
Жмых ухватил Ивана за подол и дёрнул на себя. Вельяминов упал, но с телеги не свалился, а вновь поднялся и крикнул уже священнику, подходившему к телеге. Медным крестом он ещё издали осенял приговорённого.
— Едино слово! — воскликнул Иван. — Ты, великий княже, отымаешь живот мой — твоя воля, твой грех! Но почто ты велишь голову мне рубить топором, как курице презренной? Вели мечом меня обезглавить!
Кучково поле вновь ответило широкой волной убегающих к Неглинной голосов. Бояре опешили вновь. Тишиной, будто тенью, накрывало всё поле, и шла эта тишина опять же от телеги, от старого, серого пня, косо срубленного в былые годы.
Дмитрий молча привстал в стременах, вынул меч, бросил его Жмыху: Секи!
— А ну, сойди! Сойди! — потребовал Жмых, коим Капустин был, кажись, недоволен. Весь в рубцах, растеках кровавых он сейчас припрыгивал с мечом в руке и тянул Ивана ко пню.
— Шевелись, тысяцкой! — покрикивал Жмых, выслуживаясь перед Капустиным, перед грозой своей.
— А чего это Жмых больно красуется? Надо бы его первого! Ишь возглаголал!
— Велика честь: дали картавому крякнуть! Выкрики затихли, и снова голос Жмыха:
— Стань на колени!
— Секи, пёс! — прохрипел Иван Вельяминов и лишь склонил голову на грудь, чуть подавшись ко пню и склонившись над ним.
Жмых попрыгал рядом, помелькал рваниной рубахи из-под грязного мятля, брошенного ему конюхами Беклемишевых, и догадался: вспрыгнул на пень.
— Не шевелись!
И ударил мечом. Кровь брызнула не из шеи — из спины! Вельяминов застонал, поднял искажённое болью лицо на Жмыха, а тот, почуя неладное, торопливо ударил в другой раз. Вельяминов видел этот удар и невольно подставил руку, но с места не сошёл. Удар был тяжёлый, он прорубил ему кисть и задел угловину лба. Народ зашумел. Конники всех трёх полков едва сдерживали напор толпы. Тут Вельяминов упал у пня, Жмых соскочил на землю и ещё двумя ударами отсёк наконец голову.
Дружина пасынков пробила дорогу в толпе, и великий князь двинулся за полусотней гридников назад, к Кремлю. Мечник Брелок, чуть поотстав, вёз меч великого князя в опущенной руке. Дмитрий лишь раз оглянулся на мечника, чуть придержал кона и так, задумчиво, подъехал к Спасским воротам. Там и вовсе остановился и решительно повернул к Живому мосту. На подъезде велел всем стоять, лишь Бренок последовал за великим князем на зыбкий настил моста. Всем трём дружинам и людям, добежавшим до Кремля за конными, хорошо было видно, как Бренок подал меч с тёмными полосами застывшей крови великому князю и тот бросил меч в Москву-реку:
— Да не повторится сие во веки веков!
7
Рузу с её деревнями купил у удельного князя ещё дед, Иван Калита. От отца Дмитрий слышал, что городок этот мал, но доходен и лепотою пригож. За девятнадцать лет княжения немало открылось Дмитрию великих и малых городов — Ростов, Галич, Устюг. Но всю землю да ещё по мирной докуке так и не объехал. Вот в Рузе не бывал, и неведомо, когда бы удосужился, не случись после славной битвы на Воже нового испытания: тяжёлых дней ожидания, ловли, суда и казни Вельяминова. Куда как нелегки оказались и последующие дни... После казни Евдокия запёрлась в своей светлице с теремными боярынями, забрав детей к себе, а когда он повелел ей выйти, она вышла и назвала его, великого князя, мужа своего, иродом! Проучить бы княгинюшку, да не взято у него в обычай: ни бить — не бивал, ни за волосы таскать — не таскивал. Отчего в нём столь мягка душа ко княгине, он и сам не ведал — от любви ли великой или оттого, что Евдокия что ни год, то нового младенца у сосков держит, а там вновь животом тяжелеет? Вот тебе и на: ирод!
На другой же день Дмитрий приказал отслужить панихиду по Ивану Вельяминову, а Бренку велел сбираться малою дружиною пасынков на рыбные и птичьи ловы. Никого из ближних бояр с собою не брал, случившемуся же тут Боброку сказал ехать на дворы Вельяминовых и довести им, что-де он, великий князь, зла на их род не держит, я они вольны в сердце своём, как и в делах, и мочны по древнему закону в любое княжество отъехать. Вельяминовы, по слухам, не мыслили о том, молча скорбели по казнённом, и Дмитрий, изнурённый заботами последних двух месяцев, направился к Рузе.
Сентябрь по младости своей ещё держал летнюю красоту, но ближе к середине, по всем приметам, грядёт холодная и дождливая осень. Пока же всё в этом необъятном мире радовало глаз и веселило душу — и леса, чуть опалённые прожелтью опушковых березняков, и грибной дух, коим настоялись лесные низины, и свежие, ещё не потемневшие стога сена. Особо радовали дружные всходы озимой ржи — надежда и жизнь Руси. Сколько раз на боярских советах среди дел важнейших, среди рассуждений о предстоящих походах вдруг заговорят, заспорят горячо, когда ныне сеять рожь — на первого спаса или повременить до преображения. "Вот он, хлебушко-то, — думалось Дмитрию. Есть ли в сём свете превыше его? Не единожды голод на Руси велел уразуметь: бесхлебье разит пуще копейного рожону!"