— Собака! Раздвою тя!
— Вали! Двои! Токмо чти наперёд: две аль едина глава у тебя на раменьях сидит? То-то! Разгулялся, козёл!
Тютчев ругался с сыном тверского князя Михаила — с Ванькой. Тот был пьян, в русском, шитом серебром кафтане и в татарской аське, шитой на собольем подбое и надвинутой на пьяные глаза. Ванька кривил широкий, как у батьки, рот. Зелень с пьяной кровиной брызгала из глаз. Он держал молодую армянку за косы, намотав их на правую руку. Его дружки-татары, видимо сынки тысячников, ждали, вожделенно взирая на мраморное лицо пленницы, оттенённое чернотой волос. Им не нужна была ни драка, ни спор, им нужна была армянка, которую он купил на утеху себе и им. Они тащили тверского кутилу, но он упирался, как пёс на поводу, тянулся свободной рукой к Захарке. Но тот не из робких.
— Христианку младую купил, ирод!
— Не первую! — куражился Ванька. — Я — не ты, московская рванина!
— Я — рядник пред тобою, ты — князёнок. Ныне в Орде высоко вознёсся да и вырос, дубина, под чёрну матицу, а ума — воробью на един поклёв!
— Раздвою тя!
— Иди, иди от греха! — зыкнул на Ваньку Квашня.
Ванька вроде послушал совета, а точнее — почувствовал, что москвичи тут не робеют, но уйти ему не пришлось: толпа раздалась от криков и в середину въехала арба с новым ясырём. На арбе сидел нищий татарин, вроде тех, что точили зубы на берегу Волги, у переправы. Он вёз четверых малолетних детишек — трёх мальчиков и девочку, а позади, привязанные к грядке арбы, шли две пленницы — пожилая, но ещё крепкая женщина и совсем юная красавица, белокурая, белотелая. Груботканая запылённая рубаха оттеняла нежную шею, руки, крепкие ступни молодых ног.
За арбой вошёл в круг татарский асаул, поблескивая бляхой на шее. Он что-то твердил торговцу. Тот лениво отвечал. Сотник сердился, но торговец не уступая.
Елизар взглянул на Тютчева — тот всё понимал: за молодую полонянку просил татарин дорого.
После короткого молчанья, пока толпа присмотрелась к новому полону, посыпались вопросы. Торговец не успевал отвечать, рассердился: замахал руками, спрыгнул с арбы. Ребятишки — это были его дети — с любопытством наклонились и стали смотреть, как их батька пачкает палец в дёгте с оси. Пальцем этим он вывел арабские цифры на лбу сначала дочери — 20, на лбах мальчишек — по 30. Потом снова намазал палец, оглянулся — один его сын смазал надпись. Татарин вытянулся над арбой, двинул ему по бритой голове и снова написал — 30. Толпа одобрительно загудела: цена была невелика по голодному году. Татарин подошёл к пожилой женщине и написал у неё на лбу 70. Толпа загалдела, заплевалась — дорого. Татарин вниманья не обратил на крики. Он осмотрел палец, добавил на него дёгтю и подошёл к юной полонянке. Испуганно, как овечка от ножа, качнулась она в сторону, но верёвка напомнила ей, что она привязана.
— Рус! Рус! — ворчал татарин.
— Наша! — вырвалось у Тютчева.
Девушка вскинула ресницы, увидала Захарку, такого красивого, гордого, молодого, окатила на миг его серыми глазищами и потупила их, будто схоронила в могилу.
Татарин между тем написал на её лбу цифру — 180.
Толпа несильно загудела. Не плевались, а только щёлкали языками. Лишь сотник заскрежетал зубами и накинулся на торговца с проклятиями. Тот что-то буркнул в ответ, указав рукой куда-то далеко, из чего Елизар понял, что татарину поручено продать девушку именно за эту цену, потому что это не его ясырь, господина, а его ясырь — в арбе. После слов торговца сотник сник, но продолжал ворчать. Торговцу надоели воркотня и придирки, он тоже закричал, подпрыгнул к девушке и стал тыкать пальцем ей в шею. Сотник понимал. Ему и смотреть не надо было, но он приблизился и стал внимательно, вплотную рассматривать шею русской полонянки: по морщинам на шее — только на шее! можно безошибочно определить возраст человека. Но какие там морщины!.. Сотник всё же не унимался, сопел, высверкивая взглядом на торговца. Кто-то поддержал сотника из толпы, раскаляя страсть. Торговец снова подскочил к девушке, хотел задрать ей подол рубахи, но она ловко устранилась. Тут подошли сразу двое — Ванька, тверской князёнок, и ещё какой-то пожилой татарин, из купцов. Этот купец был поважней, видать, сотника. Он отстранил его от торговца, потеснил Ваньку, обходя девушку. Зашёл снова спереди, протянул толстую, короткопалую руку к груди и раздёрнул рубаху. Не успела девушка вскрикнуть, как он ухватил её за волосы, отвёл голову чуть в сторону и так держал, рассматривая обнажённую грудь. С неожиданной бережливостью он огладил грудь ладонью, обводя её сверху вниз и чуть придерживая снизу, будто лампадный стакан проверял — не подтекает ли? Сотник и Ванька обалдели, сунулись смотреть.