— А ведомо ли князю Московскому, ныне сидящему на Володимерском столе русском, великокняжеском, что нет на белом свете народа такого и государства, коему небо судило сокрушить великий Улус Джучи?
— Не было такого народа и такого государства, только ведомо мне, что и несокрушимой щит крушат два либо три меча, где един не берёт... — Стало очень тихо, и Дмитрий намеренно сделал остановку — пусть перетолмачит, окаянный. — Ведомо ли двору ордынскому, что Тверь в союзе с Литвою? Вестимо ли, что Литва в союзе с княжеством Смоленским и не прочь ныне русские княжества соединить под рукой своею? Зимой минувшей союзники, названные мною, пришли под Москву и пожгли сёла и погосты, монастыри и деревни, пограбив и премного людей побив. А, не ровен час, падёт Москва, то и Рязань сольётся с теми союзниками и сама на Орду пойдёт?
— Орда сметёт их!
— Сметёт! Сметёт! — грянул шатёр в десятки глоток.
— Орда поставит на колени все эти княжества и государства — исполнит слово Батыево! — продолжал Мамай.
— В "Сокровенном сказании" о том сказано! — вставил великий хан по-татарски, и Дмитрий понял его, а Мамай кивнул Магомеду, как хорошему ученику.
— Правда ваша! — ответил Дмитрий. — Те народы, государства и княжества русские вы сметёте, но и они тоже мыслят Орду смести...
— Не бывать тому! Не заплетай язык за хвост — голова отвалится! рявкнул Мамай, оскалясь.
— И с тем соглашусь: не бывать, покуда их числом мало, но ежели замыслят они сговориться с немцами и с прочими народами? А тех — без счёта! Сам папа римский ту думу думает, страшась Орды, — ведомо ли то в Сарае?
Слова эти охолодили немного Мамая, хотя шатёр ещё потрясало от гнева. Великий темник приподнялся на локте и буркнул на свору. Притихли.
Мамай поднялся с ковра неожиданно легко и, как водится по-татарски, без помощи рук. Не глянув на хана, приблизился к Дмитрию развалистой, важной походкой, оставив за спиной богатый стол с питьём и золотыми кубками и подарки Москвы для Сарая. Подошёл он вплотную, пахнув на Дмитрия потом и духом недоваренного мяса. Глаза чёрные бритвой, резанули по глазам и покалывали чуть снизу в самые зрачки. Дмитрий выдержал этот взгляд, и Мамай отступил на шаг, подбоченясь и оглядывая московского князя. Потом вновь шагнул к нему и так громко, чтобы слышал толмач, спросил:
— А ведомо ли московскому князю, сколь светла голова его? Мудра она и хитроумна! Но светел и солнца клубок, да и тот ежедень в землю падает...
В углу шатра затрясся кам — загортанил что-то нехорошее, отчего поднялось было смятенье. Даже Дмитрий разобрал в его выкриках слова о светлом дне и вечном солнце над Ордой. Тут Мамай что-то буркнул — и всё стихло. Он вновь отступил на шаг, вынул огневую саблю.
— На Руси, Мамай, со смертью свыклись... — промолвил Дмитрий, побледнев.
Мамай поиграл саблей, покрасовался перед сильными людьми Орды и вдруг повернулся и ударил по восковому кругу. Крякнула стая. Защёлкала языками, жалея. Мамай поддел концом сабли половину круга и подал Дмитрию.
— Добрый полумесяц, — сказал тот, возвращая Мамаю воск. — Его на спицу да над дворцом поднять.
— Истает полумесяц. — Мамай бросил воск в подарки и кинул саблю в ножны, полыхнувшие алмазами, и ещё спросил: — А зачем тот воск привёз?
— На свечи во дворец тот воск вельми добр!
— Не Орду ли хоронить собирается русский князь? А?
— Не о смерти думалось мне, сюда едучи.
— О чём?
— Думалось о живом.
— А думалось ли тебе, московский князь, что Орда тоже привыкла думать о живом... товаре?
Хорошо перевёл толмач — гулом одобрения ответил шатёр: о великом полоне напомнил Мамай, о великих подвигах предков, пощекотал самолюбие.
— Я захватил с собою и живой товар, — ответил на это Дмитрий. Он повернулся опять ко входу и снова крикнул: — Михайло! Давай клетки!
И снова оттеснили Бренка. Снова сгрызлись кашики, и вот уж двое понесли по клетке с соколами. Опять прошли меж огней, клетки, как и все подарки, окропили водой, ошаманили словами неведомыми и поставили на ковёр. Удаляясь, кашики, не оборачивая спины к хану, семенили назад, вжав головы в плечи и глядя исподлобья, по-пёсьи.
— Сё добрые соколы! — повеселел Дмитрий. — В птичьих и звериных ловах зело борзы.
Соколы были слабостью Мамая. Глаза его загорелись. Ещё с детства он упивался соколиной охотой. В стремительном полёте, в налёте, в ударе и хватанье добычи было что-то от татарского воина-степняка — та же кровожадность, та же беспощадность к жертве, как учил великий Джучи...
— А добры ли они в полёте? Не обманывает ли русский князь?